Чёрная Сибирь

София Валентиновна Синицкая · 2023

София Синицкая

Чёрная Сибирь

Роман

Основано на нереальных событиях

Мстить – грех, даже демонам…

Не мстить – прощать.

А. ГабышевТы – вспышка жаркого огняВо тьме моей Сибири чёрной!Ш. Бодлер. Полдневная песнь[1]* * *

Глава 1

Мальбрук в поход собрался…Старинная французская песенкаПрежде чем послужить траурным завтраком для одичавших, отощавших псов, гражданин Франции Гастон Мушабьер проделал недолгий, но насыщенный событиями путь из отчего дома в раздираемую войной Украину, в посёлок Сироткино, который, собственно, и стал конечным пунктом его земного существования.

Жена никак не препятствовала отъезду нашего героя, совершенно не возражала: «Пусть проветрится!» Он надоел ей хуже горькой редьки бездарными стихами и нытьём о высших целях и незадавшейся жизни. К тому же она не знала, что Гастон собирается стрелять, думала – волонтёрить будет, помогать беженцам.

Папаша, возможно, высказался бы против прямого вмешательства семьи Мушабьер в дела чужих, далёких, тем более – воюющих держав, но, к сожалению, давно приказал долго жить и покоился в фамильном склепе под мраморной плитой с красивым керамическим букетом за двести восемьдесят евро.

У Гастона были основания полагать, что мама поддержала бы его воинственный настрой – ей нравилось всё бурное, пламенное, страстное, но старухе перевалило за восемьдесят, корриду и энсьерро она смотрела исключительно в Ютубе, сердце шалило, правая нога опухла, хромала и не влезала в туфлю для фламенко. Сын решил её не беспокоить, не сказал, что едет на войну.

У Гастона были дети, он их баловал, никогда ими «всерьёз» не занимался, не загонял по вечерам в кровать, разрешал есть сладкое и солёное, сколько влезет. Воспитание ограничивалось совместным просмотром старых французских и диснеевских мультиков. Кудрявая Люси и долговязые горбоносые близнецы принимали папочку таким, какой он есть, – странным недотёпой, чмокали в губы, помогали искать носки, мобильный и ключи от машины.

Мушабьер служил в медиатеке: бездумно пялился в экран и перебирал бумажки. Он был совершенно не приспособлен к «работе» – постоянно опаздывал, запутывал, казалось бы, несложные дела, необходимость проявить инициативу вызывала общий паралич и клонила в сон. Ближайшие сотрудники относились к нему снисходительно, а директор называл дебилом и пришельцем из другой эпохи: Гастон принимал живое участие в исторических реконструкциях, по праздникам гулял в собственноручно сшитом костюме воина, с «почти настоящим» арбалетом. «Пё донэ, пё демандэ», – говорил про него директор, это значило «что с дурака взять».

С кем Гастон всегда был на одной волне, так это с дядюшкой Жо-Жо, папиным младшим братом. Даже после его безвременной кончины приходил на кладбище выпить и поговорить по душам. Перед отъездом на войну долго прощался с Жо-Жо, успел выжрать бутылку хереса и «заполировать» абсентом. Зелёные и красные стёклышки старого витража таинственно освещали распятия, пластмассовые и керамические цветы, памятные таблички: «Дорогому дедушке», «Любимой сестре», «Папе», «Бабушке», «Наша грусть бесконечна». Сложив тощее тело на ступеньках усыпальницы, Гастон вздремнул; приснилось, что спит в гамаке, а дядя, живой и весёлый, будит его, сильно раскачивая и выкрикивая прекрасные, но, увы, совершенно незапоминающиеся стихи. Было обидно. Подобное чувство досады охватывало Гастона, когда при пробуждении таяли вместе со сладкой грёзой и разлетались в дальние уголки Вселенной абрикосовые пироги и домашние паштеты. Гастону часто снилась еда: сыр, макароны, гирлянды колбас, варёный рубец, похожий на потемневший от времени свиток с таинственной надписью. У Гастона был хороший обмен веществ, как бы плотно ни ужинал – просыпался всегда голодным и очень много ел.

У окружающих прожорливость Гастона никак не вязалась с его обликом, вызывающим в памяти Дон Кихота или апостолов Эль Греко – длинных, анемичных, с вылупленными глазами. На сорокалетие друзья подарили Мушабьеру двухтомник Сервантеса 1869 года с иллюстрациями Доре. Отец Гастона был стопроцентный француз, а мать – испанка, последний цветок на засыхающей ветке старинного дворянского рода де Арбуэсов.

Дядюшка Жо-Жо внушил Гастону любовь к поэзии, крепким напиткам, печёным улиткам и лягушачьим лапкам, а также заразил душевным недугом под названием Чёрная Сибирь – опасным, как сибирская язва.

У дяди была жена – настоящая скво, он с ней познакомился на Аляске. Коренастая, неказистая, но чем-то очень привлекательная, с тусклым взглядом исподлобья и загадочной улыбкой. Дядюшка величал её Чёрной Сибирью, которую стащил у Бодлера. «Цветы зла» были его главной книгой, в разных изданиях – от ценных, старинных, сто лет назад разрезанных ножом до новых, с блестящей обложкой – валялись по дому. Жо-Жо называл Чёрной Сибирью всё плохое и депрессивное в своей жизни – не только бедную жену, но и похмелье, расстройство желудка, счета, которые нужно срочно оплачивать, ненастную погоду с ветром и мелким дождём, творческое и мужское бессилие.

В один прекрасный день покорная безответная скво вдруг бросила капризного супруга, сошлась с молодым учёным и уехала в Канаду. Жо-Жо очень страдал, выпивал и сочинял роман в стихах. Гастон по доброте душевной навещал его, старался поддержать, утешить. Вместе философствовали, читали вслух стихи и выпивали.

Всю женатую жизнь Жо-Жо обижал свою скво, говорил, что она недостаточно элегантна и чистоплотна и, вообще, от индейцев воняет – по вечерам поднимается звериный запах. Когда жена ушла, вдруг вспомнил, что ноги у неё были шёлковые, глаза как луна, ласки могли оживить мёртвого, обед подавала вовремя, кофе в постель приносила. Лишившись скво, дядюшка аккуратно по пятницам уходил в запой, декламировал «Проклятых поэтов» и взывал к телевизору, равнодушно бормочущему про аннексию Крыма, про талибов и погоду: «Вернись, идол! Подлечи истерзанную душеньку. Погладь рубашки! Обслужи, согрей и пожалей! Чёрная Сибирь! О, Чёрная Сибирь!»

Шло время, скво так и не вернулась, родила детей, в общем, нашла своё счастье. Дядюшка погружался в запои, депрессию, в Чёрную Сибирь и тянул туда сердобольного племянника, который охотно стал его собутыльником, чтобы разделить тоску.

«„Же маль д’этр муа!“[2] – вопил Жо-Жо за пару дней до смерти. – Брель, Верлен, Бодлер – мои друзья, мои кумиры. „Сердце тихо плачет, Словно дождик мелкий, Что же это значит, Если сердце плачет?“[3]». Лучшая табличка в семейном склепе была у дядюшки – от Гастона, большая, мраморная, со стихотворением:

Прохожий, помяни несчастного поэта,Что мог бы стать звездой, но канул в Лету.На кладбище нашёл он свой приют.Любимцу муз, жонглёру рифмздесь выпить не дают.«Поэт из меня никакущий – но от души», – бормотал племянник, выливая на табличку остаток абсента.

Дядюшка ушёл, но Чёрная Сибирь осталась – вросла лишайником в Гастона, пробирала до костей и потрохов. Он чувствовал себя не в своей тарелке, казалось, что в небесной мэрии ему предписали судьбу воина-победителя, а земная канцелярия душит мещанским бытом.

На музыкальном фестивале в Тулузе Гастон читал свой рэп про высшее предназначение. Публика хлопала вяло, все ждали выступление малорослого, но подающего большие надежды монстра бретонского фолк-метала в составе украинской группы. В баре Гастон познакомился со Славиком из Запорожья, нашли общий язык на сносном английском. Выли волынки, Гастон заказал на двоих бутылку виски и сковородку острых креветок, Славик ответил на любезность кусочком очень неплохого гашиша. В сортире у Гастона был приход, ему, растёкшемуся на унитазе, грезилось, что он раскланивается на сцене огромного театра и тысячи восторженных слушателей аплодируют его таланту. Рядом в кабинке спускали воду, её шум сливался в голове Гастона с овациями, всё гремело, словно Ниагарский водопад.

«Корномюз, корномюз»[4], – будто заклинание, повторял пьяный Славик, пытаясь запомнить важное слово.

Гастон и Славик подружились, встречались на рок-концертах и прочих культурных мероприятиях. Вместе выглядели забавно – Рыцарь печального образа и лысый силач в татуировках. У Славика была хорошенькая жена Олеся (ласково называл её Лесенкой), она работала в тулузском доме для престарелых и, похоже, содержала целиком и полностью своего мужа, во всяком случае, Гастон так и не понял, чем зарабатывает на жизнь новый друг, проводящий дни напролёт за кружкой пива и карманной философской энциклопедией.

Гастон не говорил Славику про свои душевные проблемы и Чёрную Сибирь, зато произвёл большое впечатление рассказом про испанского деда – офицера Голубой дивизии, который сгинул в 1942 году в новгородском болоте.

Весной, когда российские танки заездили по Украине, Славик сказал Гастону, что самое время «отправиться в кораль сводить счёты», «воздать азиатским ордам за смерть благородного дона». Сам с Олесей вернулся на родину мстить за бабушку: она погибла. Послал французскому другу фотографии дыры в стене, розовой занавесочки на выбитом окне, уцелевших банок с огурцами, свежей могилы под деревом и расстроенной физиономии дедушки.

Вскоре Гастон получил ещё серию фоток в Ватсапе: под цветущей яблоней уже две могилки, Славик на развалинах деревенского дома готовит борщ в печке, которая, словно в сказке, одиноко стоит под открытым небом, люди в касках едят этот борщ, Олеся с санитарной сумкой через плечо скалит белые зубы, комментарий: «Ничего орда нам не сделает, так победим орду».

Гастону страшно захотелось стать героем, отведать жгучего борща в романтической обстановке, прямо живот свело. Он отправил Славику проникновенное письмо, прошёл подготовительные курсы по стрельбе и первой медицинской помощи и в начале лета уже ковырял в носу и разговаривал сам с собой на руинах сельца Фёдоровка, в десяти минутах от линии соприкосновения с врагом.

Отряд, в котором воевал Славик, состоял из людей самых разных – своим обликом и характером они, казалось, были несовместимы, но, слившись в единый боевой организм, прекрасно уживались и дополняли друг друга, примерно как моллюски, колбаса, креветки и куриные ноги в паэлье. Кроме профессиональных военных, там были: толстый пожарный, щуплый плиточник, продавец надувных лодок, аптекарь, учитель, студент, врач-гинеколог Илья Григорьевич, диджей из сельского клуба, депутат, фермер, инженер, два художника, несколько пенсионеров и прочие идейно мотивированные и патриотически настроенные граждане.

Бойцы теробороны без восторга встретили Гастона. Им, измотанным кровопролитным противостоянием наступающим силам РФ и ДНР, нужны были Рембо и Терминатор, а не Рыцарь печального образа. Требовалась подмога в лице какого-нибудь опытного инструктора, а не этой «глисты в скафандре», как выразился школьный учитель и по совместительству командир отряда Сергей Иванович Кондратюк. В натовском бронежилете четвёртого класса защиты и слишком большой каске на вытянутой, как баклажан, голове Гастон смотрелся странно, нелепо. Однако он неплохо и с удовольствием стрелял, ловко прятался за камешком, за былинкой, почти сливался с землёй.

– Я в него верю! – говорил ребятам небритый осунувшийся Славик. – Скоро мы увидим Гастона в действии. Думаю, из него получится отличный диверсант. Он весь в испанского дедушку, аристократа, героя Гражданской войны. Гастон, как его звали? Де Арбуз?

– Да. Антонио де Арбуэс.

– Честный католик, примерный семьянин, храбрый солдат и патриот, благородный до мозга костей, настоящий белый. Сталинский сокол в тридцать девятом сбросил бомбу на ихнюю усадьбу, де Арбуз отправился мстить за разорванных в клочья родителей, совершил множество подвигов, но не справился с советским климатом, замёрз. Видимо, водку пить не умел. Водку пить надо, тогда никакой мороз не страшен. А дедушка мог лишь вино. Гастон – герой нового поколения. Я никогда не видел, чтобы он разбавлял джин или виски. И потом у нас ведь тепло, лето. Осенью, в ноябре, будет победа. Гастон уложится до холодов, да, Гастон?

– Кто тебе сказал про ноябрь? – спросил Сергей Иванович, пригласив Славика в сторонку.

– По моим внутренним подсчётам. Интуиция.

– А по моим – нам скоро будет нечего есть. Ты видел, сколько жрёт твой француз или испанец, сколько в него влезает? Он вчера запихнул в себя четыре банки тушёнки, даже не грел её. Наши из вежливости ничего не сказали, неловко перед интуристом. Пусть отрабатывает!

– Как?

– Как-нибудь. Он за дедушку мстить пришёл? У нас тоже дедушки были героические, только с другой стороны.

– Не думаю, что дело в дедушке. Просто он мой друг. Решил прийти на помощь. Что такого?

По недовольным взглядам и ворчанию камрадов Гастон понял, что слишком много ест, однако умерить количество суточно потребляемых калорий был не в силах. В момент затишья из тенистой фёдоровской рощи, в которой укрывались бойцы, француз пополз в поля, за огороды, в сторону озерца и разрушенной церкви. К вечеру вернулся с набитым термомешком.

– Гастон, кес ке се? Что там у тебя, друг? – спросил Славик.

– Ан врэ делис, мон ами, настоящая вкуснятина.

Гастон выпросил подсолнечного масла, отошёл за разбитые дома, нарыл среди груды пёстрого мусора книгу, покоцанный, но вроде живой велосипед с детским сиденьем, противни, эмалированный тазик, подстаканник с мчащейся тройкой, развёл костерок и приготовил ужин на весь отряд: улитки и лягушачьи лапки – румяные, чинно сложенные, словно нежные ручки кумушки на полной груди, и посыпанные петрушкой.

При виде этого угощения Сергей Иванович и прочие бойцы чуть не проблевались. Славик составил компанию французу – палочкой выковыривали улиток из домиков, обсасывали косточки царевны-лягушки, запивали водкой. За полуобрушенной стеной, где догорал костерок, был прилёт – видимо, заметили дым.

Глава 2

…Сам не знаю, какая у меня душа, хохлацкая или русская.

Н. В. Гоголь– Цибуля.

– Лук, разумеется.

– Так. Черевики.

– Башмаки.

– Зачёт. Варенуха.

– Водка.

– Совершенно верно. Варёная водка с пряностями.

– Чумаки.

– Челночники. Купцы? Торговцы?

– «Малороссияне, едущие за солью и рыбою, обыкновенно в Крым».

С растрёпанным Гоголем 1968 года Славик учил собратьев по оружию старым словам, приводимым пасечником Рудым Панько в предисловии к «Вечерам».

– Гаман.

– Хрен его знает.

– «Род бумажника, где держат огниво, кремень, губку, табак, а иногда и деньги». Гастон, «паляница» – это хлеб. Скажи «паляница»! Молодец, почти, почти. «Буряк»! Да не «бурят», а «буряк». Дадим тебе украинское гражданство. «Героям слава!» Да не «сало», а «слава».

Француз смеялся, учил новые непроизносимые слова, его тянуло на развалины, нашёл ещё крем для бритья и целый стакан для подстаканника.

– Гастон, не ходи туда, рест ля, не светись, шер ами, и нас не пали. И не балуйся с огнём. Готовим на свечах, чтобы без дыма. Мы – призраки, сидим в засаде, нас нет.

Кондратюк ворчал, что настало время отправить шаромыжника на задание – глистой проползти в оккупированное Сироткино, посмотреть, откуда стреляют, для наводки отправить геолокацию вражеского подразделения, запустить сигнальную ракету или тупо посветить фонариком.

– «Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал? знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить…» Не до шуток, Николай Васильевич. – Слюня палец с мордой козла, выбитой на фаланге, Славик листал книжку. – «…Кони вихрем, спицы в колёсах смешались в один гладкий круг, только дрогнула дорога да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход! и вон она понеслась, понеслась, понеслась!.. И вон уже видно вдали, как что-то пылит и сверлит воздух». Артиллерия сверлит, Николай Васильевич. Наша артиллерия! Что дальше… Не так ли и ты, Киевская Русь, что бойкая необгонимая тройка, несёшься? «Не молния ли это, сброшенная с неба? что значит это наводящее ужас движение?»

– Это наши «джавелины», Николай Васильевич! – подал голос сонный Кондратюк. – Молотят орков.

– Серёга, а что бы сейчас Гоголь сделал?

– В Италию уехал.

– Правильно, пускай пока в Риме сидит, третий том пишет. Гастон, ты читал «Мёртвые души»?

– Я слушал передачу, но всё забыл. «Тараса Бульбу» читал.

– Ну, значит, в теме.

– Я и Достоевского читал.

– Это не наш союзник.

– Почему?

– Империалист.

– Вы тоже империалисты.

– В смысле?

– Вам важна территориальная целостность Украины?

– Что за вопрос.

– Национальное самосознание?

– Естественно.

– Тогда вы империалисты. Как Достоевский.

– Достоевский поляков душил.

– А вы у Гоголя что делали? Друг, ты на каком языке с товарищами говоришь? Почему объяснял украинские слова?

– Потому что мы говорим по-русски, и, наверно, это не есть хорошо. Надо знать украинский, даже непонятный, девятнадцатого века.

– Чем вы отличаетесь от русских?

– Всем, Гастон, абсолютно всем. И не от русских. От рашистов! Мы: я, Серёга да почти все, кого ты здесь видишь, – русские. Киевские русские. То есть настоящие. А они не русские, они рашисты, мокша и орда.

– «Мокша» – это кто?

– Мокша, мордва, чудь белоглазая. Дикие племена. Зародились на финских болотах. Из ядовитых испарений. К нам, славянам, не имеют никакого отношения. Но лезут в русичи. А ведь это мы – русичи. Они – духи болотные, кикиморы, блуждающие огни. Выморочные. Вообще не люди.

– У меня был финский инструктор по стрельбе Пекка Макконен, серьёзный человек.

– Я не хотел обижать финнов. Мало ли что у них на болотах завелось. Они действительно тут ни при чём.

– Славик, ты опасно рассуждаешь.

– Да, и свастончик у меня на запястье. Гастон, я шучу. Мне хочется всех уважать, но не получается. Я бабусю потерял. За жену переживаю. Теперь, как Дракула у Стокера, кровью готов заливать моё несчастье.

– Где твоя Лесенка?

– Как обычно, возится со старухами. Мягкой силой перемещает в безопасное место. Хотя где сейчас безопасно? Старухи сопротивляются, цепляются за живность свою, за банки с вареньем. Смотри! – Славик показал селфи красавицы-жены за рулём микроавтобуса, забитого клетчатыми сумками, на фоне – взволнованная бабулька, чёрный кот, собачка и петух. – Я нервничаю, я, можно сказать, в ярости, так что отнесись ко мне снисходительно. Ты же знаешь, я добрый. Просто пытаюсь сказать, что мы по всем параметрам отличаемся от врага. Думаю, у тебя будет случай в этом убедиться. Что там дальше? «Русь, куда ж несёшься ты, дай ответ? Не даёт ответа». Мы несёмся к светлому будущему, я так считаю. «…Косясь постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства». Ливерная колбаса пусть посторанивается, все эти Шольцы. Скоро Украина будет главной страной в Европе, светом в мировом окошке.

Закрыв книжку, Славик задумался. В камышах стояла луна, выли собаки, погромыхивало.

Сквозь дрёму Гастон услышал всхлипы и матерное шипение.

– Славик?

– Мы для них мёртвые души. Не имеем права на существование. Они говорят, что наше государство выдумано, и не Господом Богом, Гастон, а большевиками, Хрущёвым и Ельциным. А мы уже всему миру доказали, что Украина – это сверхгосударство, не просто территория, земля, святая для нас земля, но некая высшая идея и даже философская величина.

– Так я и говорю, что вы как русские имперцы.

– Гастон, ты за путиноидов или за своего дедушку?

– За дедушку.

– Правильно. Гнилую русню уважать не за что. Они называют Украину недогосударством. Ну-ну. Дело в том, что у них государство – большой мыльный пузырь, который оторвался от земли. Государство есть, а страны нет, она где-то там, далеко осталась. Они страну свою потеряли. Страна – это люди. Где их люди, где народ с его волей, с его открытыми глазами? Нету. А у нас всё сварено без дефектов и клеймом божественного сварщика промаркировано. Надо от мокши откреститься. У меня козёл выбит и «волчий крюк», мощная защита от оборотней, но вообще-то я православный христианин. На орков – дунуть и плюнуть. Они рабы и разрушители, выросли как белена за гаражом. Всё советское – боль и патология. Чудики, совки. Нас с ними ничего не связывает. Но есть одна проблема.

– Какая?

– Существенная. Подрывная деятельность «Союзмультфильма» и Одесской киностудии. Ты «Маугли» читал?

– Это русский писатель?

– С тобой всё ясно. Рассказ Киплинга не так прекрасен, как советский мультик. Меня сделали питон Каа и пантера Багира. Без них я был бы не я. «„Так они называли меня жёлтой рыбой?..“ – „Да! Да! И ещё червяком! Земляным червяком!“». Бессмысленно переводить на английский, ты всё равно не поймёшь. Моё поколение выросло на советских мультфильмах, как теперь выдавить из себя Акелу? А «Остров сокровищ»? «„Там, у бушприта, из воды вынырнул морской дьявол…“ Через полчаса Сэнди помер. А море сразу успокоилось». Роман Стивенсона замечательный, но советский фильм – просто шедевр. Племянников сделали «Ёжик в тумане» и «Простоквашино». Сестра им всё это с рождения показывала. Близнецы. Кусаться начали, решила отнять от груди, они орали. Знаешь, кто спас? Капитан Врунгель. Поставила им нон-стоп все серии. И подсунула жареную сосиску. Это отличный мультик. Они про материнскую грудь забыли, через день стали куриную ногу грызть. Их первая любимая песня не колыбельная какая-нибудь, а «Постоянно пьём „Чинзано“, Постоянно сыто-пьяно». Как ты это на украинский переведёшь? Никак. «Тайна третьей планеты» – это очень круто. А Штирлиц? А «Щит и меч»? Я Любшину и Тихонову всем обязан. И Золотухину. «Бумбараш» меня в детстве поразил. А «Белое солнце пустыни»? А Жеглов с Шараповым? Иду воевать с руснёй, а в душе играет музыка Артемьева, ты же фанат Тарковского, я знаю… «Мосфильм» с «Ленфильмом» как в душе своей отменить? Мы с бабусей смотрели «Москва слезам не верит» и ели молочный кисель. Грецкий орех выше крыши и жёлтая черешня, самая сладкая. Москва бабусю осколками посекла.

– Мне очень жаль твою бабушку. Не совсем понятно про кино и мультфильмы. Но это у тебя личное, твоя травма, не буду комментировать.

– Не комментируй. Что ты можешь понять? Я не знаю, на каких ты стихах рос. Вот я – на советских, и как мне их забыть? А надо забыть, всё советское несло нам горе, но вот это, моё любимое, я тебе по-русски прочитаю, про девочку, которой не спится. Знаю, что ты поэт, я не могу оценить твои стихи, но верю, что они хорошие, вот и ты поверь мне на слово – это удивительная поэзия, образы, врастающие в сознание ребёнка:

Ветры к югу повернули,В переулках – ни души.Сонно на реке АмуреШевельнулись камыши,Тонкие качнулись травы,Лес как вкопанный стоит…У далёкойУ заставыЧасовой в лесу не спит.Он стоит,Над ним зарницы,Он глядит на облака:Над его ружьём границуПереходят облака.На зверей они похожи,Только их нельзя поймать…Спи. Тебя не потревожат,Ты спокойно можешь спать[5].Мне это дед читал. Я представлял себе волков, бегущих по небу, и защитника – советского часового. Это был мой главный воображаемый друг. А весной советский часовой угробил бабусю, дед от горя умер. Это ужасное предательство, не знаю, как с этим жить. Часовой занял огневую позицию на Воробьиной горе и целится в нас. Подожди, отолью. Главное, с мысли не сбиться.

Славик пошёл в кусты. Гастон смотрел на ветки акаций, волнующихся в ночном небе, и вспоминал сухую природу Лангедока: «У нас нет этой трогательной нежности – только колючки, сосновые иголки или тёмная зелень платанов».

Вернулся Славик, на ходу застёгивая штаны.

– Наша молодёжь понимает, что французом, уж ты прости меня, Гастон, или немцем можно родиться, а украинцем надо стать. Мы особый народ, особая нация, именно сейчас мы выковываем себя как этнос на глазах у всего изумлённого мира. Только вот проблема с языком. Не все говорят по-украински. Мои племянники выросли на советских мультиках, впитали «великий и могучий» во младенчестве. Стали подростками, и тут русский язык в них вбил окончательно Оксимирон. Они не мыслят себя без русского рэпа. Я понимаю, что Оксимирон топит за Украину, спасибо ему, но вот русский… Пел бы по-английски. Хотя он поэт, ему, наверно, важны все эти русские рифмы, ассонансы, аллитерации. Талантливый парень. Ты слушал Оксимирона? Прости, перевести его не смогу. Вот у него интересное, в этих словах я слышу что-то важное о становлении нации:

Те, кто в серости выросли,Яркими снами, таинственным вирусомМечены с юности – эти родимые пятнаЭтнической чисткой не вывести[6].Не могу точно сказать, кого имел в виду Мирон, но, мне кажется, это про нас, про украинцев. «Инакость не выкосить, накоси-выкуси». И ещё мне нравится про связь времён:

Городской сумасшедший,Непрошеный гость из эпохи, лет стокак прошедшей,Под рубищем, ветошью будущим дервишамВ тубусе спешно несущий депешу…[7]В общем, проблема с русским языком, в наших головах его непросто упразднить. Одними словами думаем с москалями, это же неправильно.

– Языки надо уважать, у нас бретонский прессовали, так теперь местные говорят, что Бретань – центр мира. На всякое действие будет противодействие, третий закон Ньютона помнишь?

– Помню. Я жертва этого закона. Какой бы добрый был и спокойный, если бы меня не душили, всех бы любил, ни на чём бы не заморачивался… Гастон, на мне полно глупых татуировок, но я не нацист, конечно. Просто усталый сорокапятилетний мужик, который понимает, что скоро увядание и смерть, а зло бесконечно. Ты «Твин Пикс» смотрел? Нет? Ну и правильно, ничего интересного, но там главная мысль очень здравая – что зло неизбывно. Оно неизбывно, я это понимаю и готов прощать всех, кто им заражён, – после пары метких выстрелов, конечно. А вот молодёжь, которая выросла под куполом этого цирка, не всегда способна посмотреть на вещи с высоты птичьего полёта, она во власти серьёзных страстей и отличается некоторой, как бы помягче сказать, категоричностью, нежеланием идти на компромисс. Многие историю не знают, их не интересует, как создавались и жили украинские города. Они в них выросли и чувствуют себя хозяевами. Им очень странно, что соседи на наши заводики и выходы к морю зарятся и своими называют. Для них, двадцатилетних, Советский Союз – это Атлантида, то, чего нет, то, что давно развеялось, испарилось. Вот дом, вот огород, вот клуб и кафе, это наше, уйдите отсюда…

Прости мой поток сознания, Серёга-командир давно бы уже меня заткнул. Он сам немногословный и разговоры любит по существу. У меня в Харькове дружок был – реконструктор, знаток и любитель Третьего рейха, весь в тематической татухе: и свастика, и орёл, и руны. А умер вместе со своим соседом по лестничной площадке Лёвой Кофманом, они плечом к плечу держали оборону на Сапёрной улице, из пэтээра танк подбили, но потом их прошило автоматной очередью. Это мне Лёвина мама рассказала, она им бутерброды носила на баррикады. Или не было там баррикад, может, в домах прятались. Это я всё к чему? Да – не смотри на татуировки, они на самом деле ни о чём не говорят. Помнишь Квикега из «Моби Дика»? Он был раскрашен, как чёрт, и торговал бальзамированными головами, а оказался милейшим человеком. Мало ли какая мода у молодёжи. Хотя есть у нас и злые, совсем злые, Гастон. Знаю тётку одну, снайпершу, она говорит, что русских надо бы всех того, даже малых детей. Просто ведьма. Но ведь это Россия её такой сделала. Если б не война, сидела бы перед теликом, лепила вареники, тесто бы месила. Боже, как галушек хочется. Я похудел в два раза. Ты знаешь, что такое галушки? Это как итальянские ньокки, только без картошки.

– Славик, не надо.

– Нет, ты послушай. Они же не просто горкой в тарелке, сверху ведь жареное сало с луком, понимаешь?

– Понимаю, мон фрер. Когда закончится война, мы пойдём на рынок, купим хлеба, чесночной колбасы, килограмм гусиного паштета, четыре бутылки вина. Навестим дядю Жо-Жо, выпьем и закусим на ступенях моего фамильного склепа.

– Хорошо, Гастон. Через полгодика. Надо потерпеть. До сих пор не могу поверить, что эта война мне не снится. Не знаю, как вас в школе воспитывали, а нас всё время войной пугали. И бабуся с дедом повторяли: «Лишь бы не было войны». У меня был часто повторяющийся страшный сон – немцы окружили дом бабусин, всех расстреляли, я один прячусь на крыше, и сейчас меня найдут. Просыпался в страхе и беспамятстве, думал: слава богу, только сон. А теперь дома нет – его разбила Москва. Одна печка осталась…

– Славик, почему ты сравниваешь нынешнюю Россию с Советским Союзом, это же совсем разные величины и явления?

– Российская Федерация – наследница Союза.

– Ты с любовью и горечью говоришь о советских фильмах, стихах и героях. В той России, которая возникла после крушения страны, появилось что-нибудь столь же прекрасное?

– Ничегошеньки. В Советском Союзе были плюсы и минусы. Современная Россия – это Советский Союз без плюсов. Разложившийся, протухший. Вообще без плюсов. Она наследница всего плохого. Хорошее испарилось, улетело вместе с Гагариным.

– Ну как испарилось, такого быть не может. Украина была большой частью Советского Союза. Может, она какие-то плюсы унаследовала?

– Гастон, ты мой любимый собеседник, с тобой приятно размышлять. Вот ты сказал, и у меня тут же сложилось впечатление, что если поискать, то советские плюсы найдутся именно здесь, в Незалежной. Искать с металлоискателем. Железная воля к победе. Железная сплочённость народа. Железный характер командующих. Я во сне поищу. Всё, вырубаюсь. Спи, Гастон. Не буду больше тебя грузить. Бон нюи!

Глава 3

Каждый из нас – сын своих добрых дел.

М. де Сервантес. Дон КихотУ героической группы, которой командовал Сергей Иванович Кондратюк, была невозможная задача Б: выбить врага с Воробьиной горы, вернуть посёлок Сироткино. И насущная А: привезти продукты, потому что, кроме соли и невкусного «Липтона» с бергамотом, из еды ничего не осталось. Надо было ехать в тыловое Щебёнкино: часть пути – по открытой, простреливаемой дороге среди полей. «Туда, потом обратно, – бормотал Кондратюк. – Очень опасно. Либо ночью пешком без фонарика. За рулём будет кто-то один рисковать. Забьёт багажник крупой, консервой и поедет. Пешком втроём или вчетвером надо идти. Не так заметно, но долго, с тяжестью. Тоже непросто».

Уже несколько суток была тишина. Никакого движения со стороны Сироткино не наблюдалось, видимо, там готовились к наступлению – подгоняли «хорошие ништячки» и «дополнительные прибамбасы», эвакуировали, хоронили, пили кофе «три в одном», проходили путь Ведьмака в Белом саду. Но на Воробьиной горе в охотничьих засидках не теряли бдительность снайперы с древними винтовками Мосина и миномётчики. Внимательно следили за происходящим и были готовы в любую минуту открыть огонь.

Проклиная какого-то Лёху, Сергей Иванович разглядывал своих бойцов, казалось, мысленно взвешивал каждого, прощупывал, проверял на прочность и удачливость. Кого послать за едой?

Пустой желудок и поэтическая, тонко чувствующая душа Гастона подсказали, о чём думает командир. Он выкатил из кустов велосипед и сказал, что съездит за продуктами.

Сергей Иванович согласился при условии, что Гастон, если возьмут в плен, покончит с собой: «Я не хочу, чтобы эту глисту меняли на генерала». Француз велел не волноваться, вынул из кармана швейцарский ножик и театрально взмахнул им около шеи. Он находился в состоянии эйфории, чувствовал себя прекрасно – похоже, Чёрная Сибирь ослабила хватку, выпустила его из объятий.

– Меня тренировал хороший инструктор, финн, майор запаса. Старый, но очень толковый. Он занимался такими лохами, как я. Со мной в группе были бухгалтер, электрик, продавец и сантехник. И все они стали образцовыми солдатами. Финн учил действовать хитро. Да я и сам хитрый. Не надо брать силой и числом. Только ум, только интуиция. Поставь себя на место врага, влезь в его голову, перевоплотись, проведи разведку в извилинах мозга и лабиринтах души, аккуратно распутай гордиев узел его чувств, познай его, сделай выводы и лишь после этого действуй. Вот моя стратегия. Завтра привезу тушёнку.

Сергею Ивановичу не было жалко француза, тот с утра до вечера раздражал болтовнёй, уверенностью в своих силах и самолюбованием, которые сменялись вздохами и хандрой. Крутил во все стороны башкой с горбатым носом, смотрел свысока, потом вдруг прятался под куст, пялился в одну точку и раскачивался, обхватив колени. Сергей Иванович за глаза звал его Гиньоль – в отряде это прозвище закрепилось за французским волонтёром Мушабьером.

* * *

Рано утром, на восходе, когда птицы уже проснулись и перещёлкивались, а насекомые ещё спали в своих тайных убежищах среди капель росы, Гастон сел на велик и, как был, в футболке с черепушкой в сомбреро и надписью Noir desir, без каски, без броника, пригибаясь к рулю, погнал в Щебёнкино. Безопаснее ехать было ночью, но он плохо представлял себе дорогу и боялся заплутать. На Воробьиной горе была хорошая Сеть, снайперы сидели в «телеге» и не заметили передвижения сил противника.

На дверях и окнах продуктового магазина было написано: «Рыба», «Сыр», «Хлеб», «Молоко», «Колбасы», «Бакалея», «Добро пожаловать!», «Всегда свежее», «Всегда лучшее».

Людей на улице было немного, на француза с велосипедом никто не обращал внимания, все смотрели, как мужчина в одеже цвета хаки лупит проводом парня, прикрученного к дереву липкой лентой. Парень стонал и скороговоркой по-украински просил у всех прощения. Народ безмолвствовал, кое-кто снимал происходящее на телефон. Парень был маленького роста, щуплый, Гастону сначала показалось, что это школьник. Его лицо было красное и мокрое от слёз и соплей. Подошёл полупьяный мужичок, просил пожалеть парня, схватил за руку бьющего, попытался удержать, но получил по морде. Упал, из носа хлынула кровь.

– Ты кто такой? – кричали местные.

– Анатолий Петрович Чугунков!

Причитая и пачкая руки в юшке, Анатолий Петрович пошёл прочь.

Гастон вступился за парня. Ему пытались объяснить, что это мародёр: когда завыла сирена и все кинулись в подвалы, он покрал в магазе чипсы и колбасу.

На своём иностранном языке Гастон обратился к населению Щебёнкино с речью о человеколюбии и европейских ценностях и попросил положить конец издевательству и унижению. Парня отвязали, но, когда француз, наевшись в столовой, забив рюкзак рисом, тушёнкой и сахаром, двинулся восвояси, подобрали, снова привязали к дереву и избили до потери сознания.

Обратный путь Гастон держал поздним вечером и ночью, теперь он неплохо представлял себе долгую, но, в общем-то, несложную дорогу из Щебёнкино к Воробьиной горе, под которой на руинах Фёдоровки в засаде ждали пехоту врага бойцы теробороны. Полная луна обливала таинственным светом поля и рощи, по траве пробегал ветер, в кущах хрустело, скрипело, вздыхало: Гастону казалось, что это фавны щекочут нежных бледно-зелёных нимф.

За деревьями слышался переступ медленных копыт, он прекращался, когда Гастон останавливался.

Велосипед начал жалобно визжать, Гастон обозвал его старым пердуном, открыл бутылку «Щедрого дара», смазал больные суставы. В темноте ехать было сложно, боялся наткнуться на камень или засохшую грязь, спешился, толкал своего старика, стараясь удержать от падения пирамиду продуктов, уложенных в мешок из-под картошки. На завтрак бойцы получили кофе и рис со сгущёнкой. Днём Гастон отдохнул, отоспался, не обращая внимания на мух, которые лезли в открытый рот, словно в выгребную яму, а на рассвете снова поехал в Щебёнкино.

Глава 4

Пища нам не только средство к жизни, но и средство к смерти.

ПлутархВ течение недели Гастон на велосипеде совершал регулярные поездки за едой, можно сказать, кормил весь отряд, расплачиваясь в магазинах банковской картой «Сосьете Женераль», которую, ко всеобщей радости, бесперебойно принимала шайтан-коробочка.

Командир Кондратюк был уверен, что француза прикончит снайпер – хозяин Воробьиной горы, однако ничего плохого не происходило. Проделав нелёгкий путь, Гиньоль возвращался с сахаром и тушёнкой живой и невредимый. Судя по всему, он был чрезвычайно вынослив, анемичный вид был обманчив.

Преодолевая опасный участок открытой дороги у подножия Воробьиной горы, Гастон чувствовал, что за ним внимательно следят. Вспоминая урок финского инструктора, пытался наладить связь с противником, уловить «энергетические потоки», влезть в его голову, постичь, что он хочет, чему верит, что ждёт. В какой-то момент Гастон понял, что металл вот-вот разорвёт спину, и в ужасе заорал песню из любимого репертуара дядюшки Жо-Жо. Сначала был Брель – «В амстердамском порту моряки поют», потом Азнавур – «Уведи меня на край света в чудесную страну», потом Пиаф – «Я ни о чём не жалею». У француза был сильный, надтреснутый и каркающий от ужаса близкой смерти, но в целом неплохой голос. Хозяин горы внимательно слушал шансон, через оптический прицел провожая певца до спасительной зелёнки.

Каждое утро Гастон давал этот странный концерт. Снайпер смекнул, что певец ездит в обратную сторону по ночам – вероятно, с секретным предписанием, вероятно, помогает кому-то, сидящему в засаде и, конечно, мечтающему о его, Лёхиной, смерти, – однако стрелять не торопился: ему понравился Брель, и Лео Ферре, и Жан Ферра. Слов он не понимал, но надрывный мотив вызывал отклик в его душе, кроме того, он догадывался, что певец чует его, боится и просто хочет сделать что-нибудь приятное в обмен на жизнь.

Однажды, убыв на задачу, Гастон вернулся не один, а с тем самым парнишкой, которого колошматили в Щебёнкино. Паренёк тащил рюкзак с мукой и сушёной рыбой. Назвал себя Миколой, предъявил синий паспорт, попросился в отряд. В отличие от русскоязычного большинства бойцов теробороны говорил по-украински, жалобно протягивал «ни» вместо «нет», хныкал, сетовал на плохое зрение.

Микола прицепился к Гастону на выезде из Щебёнкино, француз угостил его сникерсом и взял под крыло. У Миколы были большие, широко расставленные и ничего не выражающие прозрачные глаза, рот левым углом поехал вбок и вниз, командир Кондратюк про себя назвал парня камбалой. Микола пару раз помог Гастону доставить продукты из Щебёнкино, в посёлок не заходил, ждал напарника в лесочке и внимательно следил за обстановкой. Потом, когда ненадолго проснулась вражеская артиллерия и прилетать под Воробьиную гору стало чаще, исчез, сквозь землю провалился.

Освоив маршрут, Гастон стал ездить за продуктами исключительно по ночам. Как-то на рассвете, вернувшись из похода, увидел несколько свежевырытых открытых могил. В теневой мгле покоились бойцы теробороны – бледные лбы, небритые подбородки, шеи с выпирающими кадыками. Крови не было, Гастон не мог понять, каким образом его товарищи внезапно и одновременно умерли, кто рыл эти могилы и укладывал покойников.

Спотыкаясь о выдранные корни и комья земли, француз с причитанием ходил среди могил, склонился над одной, под кустиком, и закричал – на дне лежал Славик с чёрным томом «Истории философии» на груди.

Славик разлепил глаза, из могил полезли завтракать голодные мужики. Пока Гастон ездил в Щебёнкино, бойцы приняли решение вырыть себе персональные «нычки», чтобы укрыться от огня. Хозяин горы, снайпер-миномётчик, активно работал, все ждали, что вражеская пехота пойдёт в наступление, но никого не было видно. Командир Сергей Иванович Кондратюк усмехался в усы: «Некому закрепить твой успех, с лохами ты, Лёха, связался, не убьёшь меня, не дождёшься звёздного часа». Видимо, силы противника не были приведены в состояние общей боевой готовности, не были согласованы для достижения высокой цели.

Вскоре «град» стал бить по жилым кварталам Щебёнкино, по площади с ромашками и памятником поэту, по рынку со свежей сметаной, картошкой, рыбой и за несколько дней разрушил бо́льшую часть посёлка. Щебёнкино обезлюдело: одни удрали, другие попрятались. Все ждали появления российских солдат, но никто не приходил, только прилетало.

Глава 5

Не бойся, попик, ещё побудь!А ну, из Библии что-нибудь!Ф. Шиллер. Лагерь ВалленштейнаГастон Мушабьер продолжал свои опаснейшие продуктовые рейсы в Щебёнкино. Почти все магазины закрылись, и он доставал еду у местных, стучался в заклеенные крест-накрест окна, просил «сала героям» и «водкю»: водкой с чаем умеренно согревались бойцы в своих «могилах».

Внимание француза привлекла высокая баба с синими руками, в медицинской маске, очках и сползшем на глаза платке: спотыкаясь, путаясь в платье, разбирала завал – в одноэтажный дом попала ракета. Баба что-то говорила себе под нос, Гастону сначала показалось, что беседовала с кем-то, притаившимся под мусором и кирпичами, утешала, подбадривала, просила повременить. Приблизившись, Гастон понял, что это не женщина, а монах в резиновых перчатках, в капюшоне и буром мешке, подпоясанном верёвкой, и не беседует он, а молится, причём по-французски.

Брат Бернар не удивился встрече с компатриотом: до него дошли слухи, что некий тощий, но очень ловкий француз кормит отряд теробороны – на собственные средства и со своей доставкой. Гастон помог монаху разбрасывать камни, завязался разговор, перешедший в настоящую, хоть и недолгую дружбу.

* * *

Брат Бернар был уроженцем швейцарского кантона Фрибур, когда-то назывался Жаном, уныло работал в банке, носил галстук, существовал без подруги, ездил к родителям подстригать траву, но в один прекрасный день увидел на передовице «Грюйера» объявление, что в обитель на улице Мора требуются ответственные капуцины. Всё бросил, сменил офисную одежду на рясу, прошёл испытательный срок, забыл мирское имя, подметал монастырский двор, раздавал открыточки и программки на концерты, много молился, жалел, что нет черепа под рукой и не войти в экстаз. Когда началась война, получил приглашение от брата Збигнева из Харьковско-Запорожской епархии стать орудием мира, сеять любовь, понимать, утешать на территории Украины и, умерев, родиться к вечной жизни.

Перед отъездом брат Бернар прочитал статью в Википедии про Киевскую Русь и навестил родителей, которые уже два года жили в доме для престарелых. Встретились в столовой. Папаня дремал перед пустой бутылкой в кресле-каталке, в ноздрю была вставлена трубочка, маман – весёлая, в фамильных бриллиантах – пока держалась на своих двоих.

Брата Бернара затошнило от стариковской еды, от бульона и соуса, он вышел на воздух покурить, полюбоваться острыми вершинами гор и неожиданно познакомился с молодым запорожцем Гавриловым, нашедшим вместе со своей матерью временное пристанище в швейцарском доме для престарелых.

Гаврилов сетовал, что Фрибур – кантон бедный и надо было выбирать Германию. Медленно подбирая французские и английские слова, рассказал капуцину всю свою недолгую жизнь: окончил школу, поступил в училище, «работал в сфере рекламы, то есть её разносил», весной оперативно вывез мать и вот теперь здесь, думает, как быть дальше. Гаврилов держал себя странно, говорил тихо, озираясь и цепенея, Бернар решил, что у мальчика неизбывное горе, травма. «Отец!» – воскликнул про себя капуцин.

– А где же твой папа? Сражается или уже погиб?

– Отец? Да он в Запорожье. Живой. И как его ещё не убили? Мы с мамой не понимаем – как его не убили. Он ведь ждёт, не скрывается, агитирует.

– Кого ждёт?

– Русскую армию. Давно ждёт. Сколько я себя помню – ждёт.

– Папу что-то связывает с Россией?

– Связывает – тётя Маша. Это его сестра из Новгородской.

– Великий Новгород? Центр Киевской Руси? Новгород с Москвой воевал. Тётя против Москвы?

– Не знаю. Ей некогда. У неё три коровы. Зимой во Владычно не было света, дороги замело.

– Снегом?

– Ну не песком же. Бабушки сидели без света, телефон не могли зарядить. Тётя Маша им верхом молоко и повербанк возила.

– Верхом на корове?

– На лошади. Машины не могли проехать.

* * *

– Понимаешь, Гастон, его отец ждёт русских солдат, рискуя свободой и жизнью, агитирует сограждан перейти на сторону врага. Действительно, как его не убили? Я пытался разобраться, почему некоторые жители Украины продолжают ждать русских, потом бросил. Не моего ума дело.

– Так, может, потому, что они тоже русские?

– Наверно. А другие украинские русские хотят перевешать на дубах своих родных и друзей детства, представляешь? Адский замес, всё перепутано: история, генетика, церковь, политика и, главное, деньги. Надо всем витает дух торгашества. Я работал в банке, правда, всего лишь в окошечке сидел, но, поверь мне, кое-что смыслю в финансах. Так вот, скажу тебе прямо – это циничная империалистическая война по захвату портов и плодородных земель. Антинародная. Простолюдину здесь ничего не достанется. Все богатые и сильные хотят урвать кусок пожирнее, для этого стравливают бедняков, морочат им голову высокими идеями.

– Кто стравливает?

– Я монах, человек тёмный, никаких имён назвать не могу. Знаю, что зарятся и хотят взять в аренду.

– Что в аренду?

– Всю Украину.

– А что за идеи высокие?

– Ну как – братство, государственность, демократия. Каждый со своим подъезжает. Но думают только о наживе. Вокруг этой войны разросся огромный рынок. Чего только нет – зерно, оружие, полезные ископаемые. Шуты кривляются, тут же кого-то пытают и ведьму жгут. Нет, я не буду вникать в происходящее. Моя задача простая. Я бы хотел утешить страждущих, но не умею, поэтому должен выкапывать мертвецов. Не всех, конечно. Только тех, кого попросят. Теперь тут часто выкапывают, чтобы расставить точки над «i». Я извлекаю на свет божий умерших не своей смертью. Таково моё послушание, Гастон. Я дал обет выполнять самую тяжёлую работу. Это тебе не розы поливать в Швейцарии.

– Да уж.

– Земная жизнь – морок. Миром правит дьявол. Ну это ты и сам знаешь. Меня не интересуют причины и следствия, плевать на логику. Мне важен Христос, тонкие нити, которые связывают меня с Господом. Эти нити – как паутинки, а я – как паучок. Пытаюсь уцепиться за Господа, сплести вокруг него радужную паутинку и ловить в неё благодать. Смотри, рука. Давай, здесь раскидывай. Ну вот, волосы. Это женщина. Она, конечно, уже мёртвая. Но респиратор, кажется, не нужен. Сами доставать не будем, я вызову сотрудников.

Монах достал из-под рясы телефон и написал сообщение.

– Брат Бернар, закурим? – Гастон угостил собеседника сигаретой.

Тот продолжал свою речь, пуская дым из ноздрей:

– Видишь ли, эта территория, эта война – единственный способ для меня нащупать Бога. В Швейцарии я Его не ощущаю, не вижу, не чувствую. Да и где бы Ему мне явиться? В столовой? Во дворе с клумбами? В чистом сортире? Нет, конечно. Его я обрету здесь, в Украине, на этой земле. Недавно помогал выкапывать трёх убитых в посёлке, и представляешь, в какой-то момент почувствовал невесомость, ну будто не то чтобы лечу, а сантиметров на десять от травы оторвался… У нас во Фрибуре есть цистерцианская обитель, там с тринадцатого века невесты Христовы живут, так одной по понедельникам является Господь. Но она для этого вот уже двадцать лет из монастыря – ни ногой, очень мало ест и всё время молится. Из Белоруссии девушка. Я бы так не смог. Мне проще мертвецов выкапывать, не привык без завтрака. Разбираю порушенные дома, участвую в эксгумациях. Господи, сделай меня орудием Твоего мира, там, где ненависть, дай мне сеять любовь!

Гастон понуро смотрел на рыжие локоны, брат Бернар сквозь сигарету читал молитву. Мимо французов проезжали машины, шли женщины с сумками, на великах катили дети, радуясь, что нет тревоги и можно выбраться из подвала.

– На раскопе обычно сначала появляется рука, потом голова. И пальцы сложены то так, то эдак. Иногда крепко сжаты. Всегда по-разному. Один старик мне большой палец показал, типа молодец, что меня откопал, а бабка его фак под нос сунула. Кто-то кулаком грозил. Сначала я думал, что покойники хотят мне поведать нечто суперважное на языке глухонемых, потом понял, что это Господь их посмертным жестом со мной разговаривает. Правда, пока мало что понимаю[8]. Но это не беда. Главное, что Бог вышел со мной на связь. Именно для этого я приехал в Украину. Я на верном пути.

Брат Бернар щёлкнул на мобильный руку с очень приличным маникюром и обручальным кольцом.

– У меня их уже несколько десятков, целый альбом.

– Вернёшься с войны, сделаешь крутую выставку в модной галерее.

– Хорошая идея. Если вернусь.

– У тебя плохое предчувствие?

– Гастон, эта война затягивается. Многие гибнут, и я не уверен, что выживу. Раньше побаивался смерти, а сейчас, выкапывая мертвецов из-под завалов, из сделанных наскоро братских могил, ощутил прилив душевных сил и некоторый покой. Как можно бояться собственной смерти, когда стряхиваешь землю с посиневшей кудрявой девочки? Меня настигло не бесчувствие, а, наоборот, некая полнота чувств и ощущений, уверенность в том, что есть высшая правда. Происходящее столь ужасно, что не может быть бессмысленным. Всё это не просто так, мой друг, однажды я пойму, о чём говорят эти руки, что именно хочет донести до меня Господь… А самое страшное – это молчащие руки.

– Как они молчат?

– Красноречиво. Попадаются руки, связанные за спиной. Они так оглушительно молчат, что я теряю сознание. Ну ладно. Спасибо, что помог. Тебя, наверно, заждались бойцы. Чем ты их кормишь?

– Гречкой. Правда, они её уже видеть не могут, а я готов есть бесконечно. Мне нравится её ореховый вкус. Надо правильно готовить, не разваривать. А ты чем тут питаешься?

– Ем что дадут. Проголодаюсь – иду к женщинам, они всегда кормят: кофе растворимый, суп. Мне нормально. Не до разносолов.

– А я, знаешь ли, повёрнут на еде. Мне здесь, на линии фронта, отлично – адреналин, чувство собственной значимости. Но не хватает устриц и молитерно – это сыр с трюфелем, я его дома во Франции по утрам с кофе по маленьким кусочкам рассасывал. Смотри, к нам идут.

Приехали «сотрудники», принялись быстро разбрасывать кирпичи. Достали несколько трупов. Гастон пожал руку капуцину и погнал из Щебёнкино кормить своих камрадов.

Глава 6

Он терпеливо ждёт своего часа, который всё не наступает, он не думает о том, что будущее страшно укоротилось…

Д. Буццати. Татарская пустыняГастон, как обычно, нарисовался под Воробьиной горой, на руинах Фёдоровки, ранним утром. В роще пели птицы. Славик спал в своей «могиле» с томиками Бирса и Буццати на могучей груди. За завтраком, выгребая гречку из красной туристской миски, делился соображениями насчёт «Татарской пустыни»:

– Это мощная метафора всей нашей жизни. В мирное время человек с утра до вечера занимается чем-то незначительным, несерьёзным, решает потихоньку мелкие проблемы, крутится в бытовухе, как в панировке, но при этом трепетно ждёт, когда же наступит тот самый, решительный, наиважнейший момент, к которому нас готовили небеса. Ждёт, но ничего не происходит. Отвлекается, потихоньку расслабляется, хотя тревожные огоньки перемигивались в темноте, и вдруг – бах, как обухом по голове.

– Ты про смерть? – спросил кто-то из бойцов.

– Для кого-то это смерть, для кого-то внезапно нагрянувшая любовь. У Буццати в крепости на краю бесконечной пустыни гарнизон поджидает опасного врага. Но того всё нет. Проходят дни, месяцы, годы – и тишина… Никого. Ничего. Ожидание становится невыносимым, и у лейтенанта Дрого едет крыша. У всех едет. И когда наконец появляется враг, некому дать отпор – все чокнулись и разъехались.

– Намекаешь? – Командир Серёга хлебнул кофе и вытер усы. – Ну и кто у нас чокнулся? Кто разъехался?

– Пока всё хорошо, но вот затишье нервирует. Ночью в моей яме Сеть появилась, посмотрел кино. Идеальный фильм, звёздный состав. Серёга, я тебе ссылку пошлю.

– Да смотрел я. А ты знаешь, что смартфоны в зоне боевых действий запрещены?

– Это только вчера. Обычно я в церкви кино смотрю, там благодать сигнал не пропускает. А в нычке, если приспичит поиграть, отвлечься, симку вытаскиваю, авиарежим включаю.

– В любом случае опасно. Все ребята это понимают, ты один дисциплину нарушаешь. Передаёшь врагу нашу геолокацию. Выброси мобилу, могилу ветками прикрой, полиэтиленом. Другой маскировки предложить не могу.

– Так ведь нету этого врага! Сколько дней сидим, ждём, когда появится. Согласись, история Буццати нашу ситуацию напоминает. Правда, мы не такие красивые. Хотя ты, конечно, не хуже фон Зюдова, когда тот с усами. Без усов не похоже, а с усами – одно лицо. Хорошо, уберу смартфон, не нервничай. В алтаре под кирпичиками схороню. Мы – как в Бастиано: оторваны от основных оборонительных сил, противник надвигается, его пока не видно и почти не слышно, но он рядом. Нападение – неизбежно, и в этих печальных обстоятельствах мы предоставлены самим себе. Но не надо забывать, что мы воюем не только с внешними врагами, нас осаждают и внутренние. Самые опасные враги – это наши непобеждённые недостатки и слабости.

– Это ты, Славик, заврался. Мой враг номер один – сам знаешь кто. И вырос он не из моей слабости. Лёха сам по себе такой.

– Но ведь он тоже вылитый фон Зюдов с усами. Почему Лёха не с нами?

Серёга молчал, пуская дым в небеса.

* * *

Отряд теробороны две недели хоронился в «могилах» в ожидании атаки соединённых сил. Затишье нервировало абсолютно всех. Было ясно, что враг мобилизуется и скоро попрёт с Воробьиной горы со всей своей мощью.

«Что может остановить рашиста? Только милость Божья». Несмотря на увлечение эзотерикой карманного формата, Славик в ответственный момент возвращался в рамки добропорядочного христианина, мелко крестился и бормотал «Отче наш». Было дело – жаркими ночами, упившись пивом, прыгал со своей Лесенкой через очистительный огонь, пожертвовал Перуну водонепроницаемые часы для активного отдыха, на концертах «Ин Экстремо» подхватывал германские заклинания «верви низвергни, вражьих пут избегни», но летом 2022 года перед лицом смерти выдавал только тексты из молитвослова.

Брутальная внешность мускулистого бритоголового Славика была обманчива – в его украшенной наколками груди билось сердце мистика и мечтателя. Внутренне он был похож на чувствительных и ранимых героев немецких романтиков девятнадцатого века, иногда на него «накатывало», он терял силу воли и всякое терпение, ему казалось, что тёмные силы поместили его в стеклянную призму и похитили тень.

Когда солнце стояло высоко в синем небе с красивыми, будто из бумаги вырезанными, облачками, тёплое золото обливало траву и деревья, а насекомые стрекотали про Вечность, которая смеётся над Генштабом и высокоточным оружием, Славик вспоминал какого-то своего специального беса, который приходил именно в тихий полдень и портил жизнь больше, чем вся адская нечисть.

Славик его никогда не видел, но чувствовал за спиной. Впервые бес явился к нему давным-давно: в детском лагере, на тихой аллее с фонтанчиком и бюстом советского лётчика. Маленький Славик гулял один, ребята разбежались. Настроение было хорошее, на обед – рассольник и макароны по-флотски, вечером собирались купаться и есть оладьи с повидлом. Мальчик замедлил шаг, прислушиваясь к шелесту воды, вглядываясь в волевое лицо бронзового героя, и вдруг ощутил дикий страх. То есть, если бы ураган налетел на лагерь и вышиб все окна и двери, унёс бы всех нянечек и вожатых, маленькому Славику не было бы так страшно, как в этот ясный летний час среди глубокой тишины.

Чтобы приручить полуденного беса, Славик, став уже большим мальчиком, выбил его морду на внутренней стороне запястья, иногда давал ему щелбан. Под Воробьиной горой нервы у Славика сдавали. Тишина пугала. Хотелось, чтобы скорее уже началось – загремело, завыло, заорало и сдвинулось наконец с мёртвой точки.

* * *

Гастон рассказал камрадам про капуцина. Славик подивился высокой концентрации франкоязычного люда в окрестностях Воробьиной горы, а Сергей Иванович горько усмехнулся:

– У Лёхи тоже есть француз, он голову готов сложить за самопровозглашённую республику.

– Компатриот – с той стороны?

– Да, Гастон. Позывной Катар. Не дай тебе боже с ним повстречаться. Они там все отморозки. Один ихний повар на протезах чего стоил – молодой парень, безногий инвалид, кулинарными изысками занимался и, как выяснилось, наших пленных собственноручно расстреливал. Питерский, начитанный, образованный. В гости явился сеять разумное, доброе, вечное. Генерал полевой кухни. Получил пулю в лоб от нашего снайпера, с мозгами кашу приготовил. Но главный мерзавец – Лёха.

– Кто такой этот Лёха?

Не ответив, Сергей Иванович отошёл в сторонку.

– Хозяин Воробьиной горы, снайпер, который до сих пор тебя не убил по неведомым причинам, – пояснил Славик.

– Я пою ему песни. Шансон. Видимо, поэтому не убивает.

– Очень на него похоже.

– Теперь дорогу знаю, могу вслепую ездить по ночам. Патрон Лёха спит.

– Будь осторожен, Гастон. Я тебя сюда заманил и несу за твою жизнь ответственность.

– Что ты знаешь про Лёху?

– Да всё знаю. Смотри.

Славик промотал в смартфоне ленту фотографий и сунул Гастону под нос чёрно-белый снимок с молоденьким усатым Максом фон Зюдовым в комбинезоне и шлемофоне советского танкиста времён Великой Отечественной войны.

– Это их дедушка. Танковый ас Василий Кондратюк. Герой Советского Союза. Баянист. Директор музыкальной школы номер один посёлка Сироткино. Погиб не в бою. Его, старика, мазурики по голове бутылкой огрели, позарились на пенсию. На войне он был в экипаже с Заикой и Пятачковым, ходил под командованием Дмитрия Фёдоровича Лавриненко. А Дмитрий Фёдорович был выдающимся танкистом Красной армии. Один мог выскочить из лесочка и напугать до усрачки колонну панцерваффе, кстати, у них штандарт такой розовый, красивый – орлуша в лапках свастон держит, я бы на левой лопатке набил, рукой двигаешь, так будто полощется на ветру… Лавриненко сам Гудериан боялся. Ну и Кондратюк был исключительный – дерзкий и ловкий, на своей тридцатьчетвёрке бросал вызов восемнадцати вражеским машинам. Выскочит эдаким чёртом, жахнет по бортам головных танков, потом по замыкающим и по центру колонны. И овражками, овражками на новую позицию. Мочили фрицев в Западной Украине, под Орлом и Мценском. Лавриненко погиб в сорок первом, а Кондратюк в девяностых. Успел внуков вырастить, сделать из них музыкантов, а они вон что…

– Что?

– Пытаются друг друга укокошить. Серёга, наш командир, родной брат Лёхи, который с миномётом сидит и в нас целится. Фрэр по-вашему. Такая поистине библейская драма.

За Чертороем и ДеснойЯ трижды падал с крутизны,Чтоб брат качался под соснойС лицом старинной желтизны[9].Это тоже советские стихи. Чувак убил брата, чтобы «пышно расцвела» республика и «набухли свежестью плоды».

– Поразительно, как это в вас, славянах, уживается?

– Что именно?

– Несоединимое. Чёрное и белое. Всё очень запутанно. Логика бессильна.

– О чём ты? Что мучает нашего Гастончика?

– Гастончика мучают твои татуировки и умозаключения. На тебе и свастика, и купола православные, и руны, и козёл. Читаешь советские стихи, вспоминаешь героических танкистов, при этом проклинаешь русню. Хотя ты этнический русский. Иногда мне кажется, что у тебя в голове марсельский буйабес: кто там только не плавает.

– Это следствие моей духовной многогранности. Какой ты стал рассудительный! Во Франции припарковаться нормально не мог, с микроволновкой не справлялся, был шутом гороховым, а тут видишь все изъяны мироздания, тероборону кормишь, меня, начитанного, критикуешь. Хотя и у тебя марсельский буйабес. То фашиста де Арбуза, дедушку, жалеешь, то «либертэ, эгалите, фратернитэ» выдаёшь, как попугай, к месту и не к месту. Что ещё тебя мучает, Гастончик?

– Семейная история Лёхи и Серёги. Их вырастил любящий дедушка, как они стали врагами?

Славик глубоко задумался, французу показалось даже, что задремал. Бойцы негромко переговаривались, шутили, кидали землю лопатами – помимо личных «могил», решили сделать в своём Бастиано одну братскую, чтобы вместе чай пить и в карты играть. Сергей Иванович давал указания, как положить на пол доски и рубероид, как протянуть поверху чёрный полиэтилен.

– Пойдём-ка, я тебе наглядно объясню. – Славик встрепенулся, повращал могучими плечами, хрустнул шейными позвонками и повёл Гастона к церкви, которая, как перст указующий, поднималась посреди раздолбанной Фёдоровки.

Боженька синим глазом смотрел на своих гостей через дырку в куполе. Взрывной волной выбило окна, сорвало иконы. Часть кладки обрушилась внутрь. Гастон споткнулся на куче кирпича и больно ушиб колено.

– У меня на груди квадрат Сварога, но я здесь всё прибрал. Думаю, он не обидится.

– Кто?

– Да бог-кузнец. На ноге немного места осталось, хочу набить ещё и молот, мощный оберег. Помогает защищать славянский мир. Надеюсь, и Христос не обидится. Тут был пожар, я обгоревшие иконы протёр тряпочкой, в угол сложил. А здесь алтарь. Вот, на стул поставил целые образа и цветочки в баночке. Засохли, но это неважно. Три иконы уцелели, самые прекрасные. Вот икона Богородицы, «Умягчение злых сердец» называется. Видишь, какая красавица. Она мне всё простит – и руны, и козла. Всех простит, хотя грудь семью мечами пробита. Только представь, каково это – жалеть людей, когда в тебе столько железа. Береги мою Лесенку! – Славик чмокнул эту Богородицу и перешёл к следующей, подкопчённой. – «Неопалимая Купина»! Благодаря ей церковь полностью не сгорела. И здесь Она красавица, как моя Лесенка. В одной руке младенца держит, в другой – Небесный град Иерусалим, там царствует уже подросший Боженька. Я люблю моих древних богов, всех этих грозных бородатых мужиков, похожих на байкеров. Однако на нынешней войне становлюсь христианином и отчётливо вижу: наш Киев – это Новый Иерусалим, место особенной силы, источник света, окошко в небо для Берлина, Вашингтона и всего человечества.

Славик приложился к «Купине» и обратил внимание Гастона на большое тёмное «Сошествие во ад».

– Эта икона тебе объяснит устройство нашего мира. Что ты тут видишь?

– Пёстрая компания. Все в сборе.

– Конечно, как в нашей жизни.

– Наверху приличные с нимбами. Чинно беседуют. Внизу рогатые бандиты, красное чудище скалится.

– И заметь, это всё в одном пространстве, на одной доске. Они прекрасно уживаются, как белый ром и лимонный сок. «Май дайкири ин „Флоридита“, май мохито ин „Богедита“»[10]. Ад и рай в одном стакане. Иначе не работает. А самая яркая иллюстрация этого экзистенциального коктейля – Кондратюки Лёха и Серёга, внуки легендарного танкиста-баяниста, который боролся за мир во всём мире. В Ютубе есть запись, как они мальчишками дуэтом играют Рондо-каприччиозо. Это потрясающая музыка, отчаянная, революционная и смертельная. То есть ты слышишь стук копыт, кавалерия несётся, но вскоре закрадывается подозрение, что всадник апокалипсиса в отряд затесался. Великолепно играли, всё Сироткино ими гордилось. А теперь Серёга готов сжечь родное село, лишь бы выбить оттуда Лёху. А Лёха с горы целится в Серёгу.

– Что случилось?

– Разошлись во взглядах. Поддались на провокацию.

– Чью? Вот этого? – Гастон ткнул пальцем в дьявола, который спокойно и уверенно сидел в нижнем углу иконы.

– Да. Сотрудников адских спецслужб.

– В соборе, где меня крестили, похожая скульптурная композиция: Пречистая с младенцем и прямо у неё под юбкой Сатана – щурится довольно, контролирует котлы с грешниками. Я понимаю про равноправные силы добра и зла в мире, про ад и рай на одной доске. Но такую ненависть в семье, построенной на фундаменте любви, пожалуй, не встречал.

– Возможно, твой испанский дедушка что-то похожее видел во время Гражданской войны. В твоей благонадёжной франкистской семье к коммунякам никто не переметнулся?

– Насколько мне известно, испанская родня никогда не симпатизировала красным, анархистам, масонам, демократам, социалистам и гомосексуалистам. Все были верными детьми Римско-католической церкви. Папа и дядюшка Жо-Жо терпеть не могли семью, из которой вышла моя мать. Как будто де Арбуэсы Лорку расстреляли.

– Правильно. Испанские католики – извращенцы. Инквизиторы. Фанатики. Помогали правым вести «священную» войну против народа. Епископы благословляли убивать во славу Божию. Падре в людей пуляли, республиканских детей выкрадывали. Дедушка твой в новгородскую попёрся, в крестовый поход против красного дракона. Ну и увяз в болоте.

– Оставь уже дедушку. То хвалишь его, то ругаешь.

– Да не ругаю, это я так.

– Для папы и дяди такие понятия, как «выборность», «республика», «сменяемая власть», были чем-то святым. «Народ», «свобода», «равенство» и «братство» – их главные заклинания были. А у моих испанских предков: «Уна патрия, ун эстадо, ун каудильо» и «Вива ла муэрте» – «Одна родина, одна страна, один лидер» и «Да здравствует смерть». Де Арбуэсы были монолитные, без разногласий. Россию ненавидели, считали, что виновата в нашей Гражданской войне.

– Конечно, виновата. Русские вашу лодку раскачали, научили мужиков пилотки со звёздочками носить.

– Дедушка в таких стрелял, потом в Голубую дивизию записался… Есть кино хорошее, «Порода», сценарий сам Франко написал. Там, кстати, как в «Татарской пустыне», про благородных, история воюющих аристократов.

– У Буццати все они вырожденцы с музычкой и столовым серебром, не смогут Бастиано удержать, их кочевники сметут и растопчут.

– Возможно. Так вот, «Порода» про раскол в семье Чуррука. Хосе белый, а Педро красный. Но родственные чувства оказываются сильнее политических пристрастий. Братья любят друг друга, не то что ваши Кондратюки.

– Посмотрю «Породу». Где-нибудь в лесочке, чтобы Серёга не переживал.

Солнце садилось, красные лучи, пробравшись в церковь через пробоины, скользили по стенам, гладили закопчённых ангелов и святых.

Глава 7

Через пару дней Гастон явился в лагерь с новым пополнением, на этот раз рюкзак с продуктами тащил Анатолий Петрович Чугунков, тот самый мужичок, которому в Щебёнкино разбили нос за то, что пожалел юного вора Миколу. Командиру Серёге категорически не нравилась манера Гастона приводить в отряд посторонних. Сбежавший Микола вполне мог быть вражеским шпионом, Анатолий Петрович тоже доверия не внушал: во-первых, от него несло перегаром, во-вторых, попросившись в отряд, он предъявил российский паспорт.

Не вдаваясь в подробности, Чугунков рассказал свою жизнь. Вот что узнали бойцы теробороны: влачил существование в тверской глубинке, был восемь раз судим за воровство, последний срок – шесть лет – сократили за хорошее поведение, под Новый год освободился, поехал на автобусе к старшей сестре в Мариуполь. Был тепло встречен, ел голубцы, познакомился с хорошей женщиной, вдовой, решил, «как порядочный», сделать предложение, но просидел месяц в подвале, получил контузию, похоронил во дворе сестру и двух её подруг, похоронил вдову-невесту, потерял крышу над головой, скитался. «Теперь желаю положительно себя проявить на поле боя и пасть смертью храбрых».

– В россиян будешь стрелять? – спросил Сергей Иванович.

– Боже упаси, выдайте холостые, массовкой поработаю, пушечным мясом. Моя жизнь мне непривлекательна. Но от каски с броником не откажусь.

– Доспехи намародёришь в бою.

Сергей Иванович со скрипом принял в отряд Чугункова, предупредив, что при малейшем подозрительном поступке выстрелит в глаз. Анатолий Петрович был доволен, учился обращаться с оружием и говорить с Гастоном по-французски.

Ему дали старую мосинку, командир научил разбирать её и собирать. «Подающий механизм, шарнирный болт, затвор, шомпол, колечки, ствольная накладка и винты упора», – бормотал Чугунков, трясущимися руками раскладывая винтовку на чистой тряпочке. Потом аккуратно, стараясь не волноваться, начинал собирать, двигаясь в обратном направлении.

Мосинка стала для Чугункова лучшей подругой, он её гладил, смазывал, нахваливал, спал с ней, чмокал по утрам. Наблюдая за новым бойцом, командир ворчал, что в отряде не место юродивым и блаженным.

Анатолий Петрович так увлёкся мосинкой, что даже подзабыл другую подругу – пол-литру. Водки ему не давали, но, к своему удивлению, он не страдал и просыхал достаточно спокойно.

Славик пригласил Чугункова на субботник в церковь – хотелось алтарь привести в порядок, разобрать рухнувший иконостас. Там в награду за усердный труд показал мультик с красными гоночными машинками, потом устроил просмотр «Татарской пустыни». Больше всех алкашу понравился лейтенант Ангустина: он шатался и романтически кашлял, хватаясь за грудь, как и сам Чугунков.

Единственно, что смутило Анатолия Петровича в фильме Дзурлини, – это отсутствие женщин (мать Дрого в эпизодической роли и белую лошадь считать не хотелось). Чугункову был очень важен женский пол, он никогда не был женат, но образ женщины в его картине мира прочно занимал центральное, сакральное место. Женщин он никогда не обижал, готов был любой восхищаться, самой убогой, спившейся даме галантно служил – отдавал последний глоток бормотухи, за кустами целомудренно и деликатно помогал стягивать штаны, чтобы ненароком не обмочилась.

Однажды Анатолий Петрович взломал деревенский дом, но не с целью поживиться чем-то полезным – велосипедом, пылесосом или удлинителем, а чтобы не погибнуть от холода в февральскую звёздную ночь. Дом был готов встречать гостей, тот, кто здесь жил, проявил большую заботу, оставив всё в лучшем виде: русская печь была уже с дровами и растопкой – просто поднеси спичку, в буфете стояли банки с фермерской тушёнкой, вазочка с конфетами и графинчик с водочкой. Под столом обогреватель был готов овеять теплом окоченевшие ноги. Анатолий Петрович, только что яростно рубивший дверь тяжёлым колуном, обмяк, расслабился, поел, согрелся и лёг спать. Утром проснулся от весёлых солнечных лучей, которые блестели на шишечках железной кровати, висюльках старой советской люстры, стёклах дешёвых икон с пластиковыми цветами и напечатанными на бумаге ликами Богородицы, Христа и святого Пантелеймона. Всё было чрезвычайно чисто и уютно, и Анатолий Петрович, оробев, интеллигентно мочился не в угол горницы, а в узкое горлышко пустой канистры с этикеткой «Святой источник».

На столе была пачка фотографий: весёлые дети в разных видах и длинноносая женщина с пышной причёской, видимо, мать и хозяйка дома. Умилившись, Анатолий Петрович взял себе фотографию женщины, порылся в комоде, нашёл дамские трусы с дешёвым потрёпанным кружевом, натянул их на чугунок среднего размера, поставил рядом фотографию и приготовился помечтать в спокойной обстановке о чём-нибудь прекрасном. Тут в дом вошли менты, Анатолия Петровича увезли в кутузку, судили за взлом, к делу присовокупили чугунок с трусами и фотографией и влепили шесть лет колонии.

Чугунков обладал удивительной способностью влюбляться, он влюблялся в любой, иногда вовсе не располагающей к романтическим чувствам обстановке, влюблялся в любую, даже самую неказистую даму, за неимением дамы влюблялся в любой имеющий отношение к даме предмет. Четыре года он носил в кармане носок подруги, умершей во цвете лет от употребления внутрь спиртосодержащих косметических средств, занюхивал им водку, утирал слёзы, натягивал на руку, ногу или иную часть тела. Отросшую, свисающую на нос чёлку закалывал невидимками какой-то Людочки. На мизинце у него было вросшее в кожу колечко одноклассницы. Чтобы построить в мыслях образ прекрасной дамы и испытать восторг чувств, Анатолию Петровичу достаточно было какого-нибудь пахучего обмылка, пустого флакона, тапка, самого скромного предмета дамского туалета, даже какой-нибудь пуговицы в виде цветочка.

Каждый день Анатолий Петрович ходил в фёдоровскую церковь. Славик обнаружил перед иконой «Умягчение злых сердец» букет ромашек в трёхлитровке со свежей водой и роскошный чертополох в битой бутылке – он торчал, как скипетр, над ним жужжал шмель.

Глава 8

…Я хочу отыскать способ попасть на Небо малым путём, совсем прямым и коротким, совершенно новым путём. Мы живём в век изобретений, теперь уже можно не карабкаться по лестнице, у богатых людей её с успехом заменяет лифт. Мне бы тоже хотелось найти лифт, чтобы вознестись до самого Господа, ведь я слишком мала, чтобы взбираться по крутой лестнице совершенства.

Св. Тереза из Лизьё. История одной душиВ Щебёнкино были регулярные прилёты, и у брата Бернара накопилось много дел. Гастон часто видел его на развалинах, иногда вместе ходили в столовую, ели борщ и ленивые голубцы. В рюкзаке у капуцина был набор рабочих инструментов: складная лопата, рукавицы, толстые и тонкие перчатки, йод, перекись водорода, Библия, респиратор, защитная одежда, баллончик с дезинфицирующим средством, иконки, крестики и свечки.

В отряде Сергея Кондратюка все знали про брата Бернара – он каждому бойцу послал умильного бумажного Христа, похожего на вылечившегося наркомана. Анатолий Петрович попросил Гастона привести капуцина в гости – ему захотелось креститься, исповедаться и причаститься: «Так и скажите ему, мусью Гастон, мол, хочет потерянный человек принять великое таинство в преддверии неминуемой близкой кончины, вкусить крови и тела во оставление грехов». Чугункова не смущало, что брат Бернар не православный, ему было совершенно всё равно. В исправительных учреждениях попы неоднократно предлагали Чугункову умереть для жизни плотской и возродиться от Святого Духа, однако он всё не решался, чего-то боялся, а к июлю 2022 года дозрел.

«Но ведь я простой монах, ничему специально не обученный, только розы поливал и программки на концерты раздавал!» Брат Бернар нервничал – он не был ни дьяконом, ни тем более священником. Обменявшись эсэмэсками с братом Збигневым, капуцин решил осуществить для Чугункова «чрезвычайное служение», которое разрешало действовать тем, кто сидит на нижних ступенях церковной иерархии, и двинулся с Гастоном в сторону Воробьиной горы.

Гастон Мушабьер толкал велосипед, который был, словно осёл, навьючен сумками и мешками, капуцин шёл рядом, сгибаясь под тяжестью рюкзака. За час до подхода к Воробьиной горе сделали привал на краю зелёнки, ожидая захода солнца.

– Неизвестно, с чем сегодня Лёха под кустами притаился – с винтовкой или миномётом, на всякий случай за пять километров надо начинать молиться или Азнавура петь. Но лучше всего передвигаться в полной тишине и темноте.

– Думаешь, у него нет ночного прицела или тепловизора?

– Раз я живой, то нет.

Солнце медленно садилось, небо полыхало, от земли поднимался живой свежий запах.

– Брат Бернар, любишь ли ты поэзию?

– Мои любимые стихи – это слова молитвы, а что касается элегий всяких и сонетов, то я пас.

– А ведь я поэт. Правда, весьма посредственный. Но в чужих стихах нахожу утешение. Вот мы с тобой лежим в траве, и мне вспоминается стихотворение русского поэта Лермонтова. Про солдата. Не знаешь?

– Нет, конечно. Я в мирской жизни прозаически в «Райффайзене» сидел.

– Это удивительное стихотворение, там про сон о сне, в котором сон. Здесь целых три сновидения, одно в другом, будто матрёшки. Что такое матрёшка, хотя бы знаешь?

– Матрёшка?

– Русская кукла. Её делают разных размеров, и одна в другой прячется. Сначала большая, толстая, в ней сидит поменьше, в той – ещё меньше, и так до совсем крохотной. Само стихотворение – это сон поэта. Ему снится, что он, раненый, спит мёртвым сном и ему снится девушка, которая заснула, и ей снится его труп, о как! Здесь сон поэта, сон героя и сон героини. Последние видят друг друга во сне, всё закольцовано, и уже непонятно, где явь, где мечта. Вернее, всё мечта, мир призрачный, страсти призрачные, и рана дымится на несуществующей картине несуществующего художника. У Рембо тоже есть стихотворение про спящего солдата – не такое сложное, но очень трогательное. Там просто спит молоденький солдат с кровавыми дырками в правом боку… Брат Бернар, что мы здесь делаем?

– Что за вопрос? Ты покрываешь себя воинской славой, я хочу стать святым. Не великим святым, а самым маленьким. Думаешь, это гордыня? Я уверен, что и ты мечтаешь стать на этой войне кем-то побольше, чем простым курьером по доставке еды. Каждый солдат в своём ранце носит маршальский жезл. Каждый монах мечтает стать святым, но многие боятся в этом признаться. А я не боюсь. Знаешь Терезу из Лизьё? Нет? Ну вот, видишь, я тоже могу тебя в чём-то просветить. Эта монахиня жила сто лет назад, и у неё было только одно желание – стать святой. Я читал её сочинения и понимаю, почему Господь упокоил её совсем молодой. Она с утра до вечера требовала от Него сразу всё – скорей, и то, и это: хочу быть крестоносцем, хочу быть апостолом, хочу быть мученицей и священником. Она желала, чтобы её сварили, распяли, бичевали, содрали бы с неё кожу и отрубили голову. И твердила: хочу стать святой. Я, конечно, не такой навязчивый, но тоже очень хочу стать святым. Насколько я знаю, Терезочке, кроме требований, нечего было предъявить, чтобы стать святой. Но и этого оказалось достаточно – её канонизировали. А я уже несколько десятков мёртвых откопал и оплакал. Я открыто говорю, что хочу стать святым, и здесь не гордыня, а смирение. Если бы я гордился, то ни в чём бы не признавался, боясь показаться нескромным.

– Брат Бернар, ты совершенно прав. Конечно, в мечтах я возвращаюсь домой генералом. Мы сотканы из тщеславия и храбро или смиренно, я уже запутался, готовы это признать.

Усталые путники задремали, обоим снились холодные снежные горы: брату Бернару – Альпы, Гастону – Пиренеи. Подул ветер, после жаркого дня и долгого пути под жёстким солнцем стало знобить.

Внезапно послышался отчаянный женский крик. Монах вскочил, прислушался. Снова: завопило, потом жалобно замяукало, потом захохотало, захихикало.

– Не бойся, брат Бернар, это сыч. Я сам, когда впервые его услышал, чуть не помер от ужаса, подумал – ведьма. В этом лесочке семейство сычей. И ещё мне чудится, что здесь кто-то ездит верхом, за мной подсматривает. Сначала было страшно, теперь привык. Всё будет гладко, раз до сих пор не убили, не заколдовали. Смотри, вот-вот стемнеет. Пора в путь.

Друзья вышли на дорогу. Ветер становился сильнее, бледные звёзды исчезли, не успев разгореться, – неслась грозовая туча. Сверкнули молнии, грохнуло. Решили не останавливаться – даже спрятавшись под деревьями, промокли бы насквозь. Гастон боялся за муку и сахар. Впереди в тёмном полупрозрачном пространстве замаячило чёрное пятно. Вскоре оно приняло очертания конного памятника Александру III, что стоит в Петербурге возле Мраморного дворца, ожидая, когда его вернут на прежнее место. Подойдя вплотную, путники увидели грозного всадника, направившего в их сторону двустволку.

Глава 9

Порой мне кажется, что я продолжаю жить из вежливости и что моё сердце бьётся только благодаря моей любви к животным.

Р. Гари. Обещание на рассветеФермер Виктор Павлович Борох взял в плен француза и швейцарца. Он вёл себя так странно, выглядел так пугающе, что не хотелось оказывать никакого сопротивления. Огромный мужик в плащ-палатке с острым капюшоном был похож на назгула. Длинные усы, нос картошкой, тяжёлый взгляд, бородища – всё было сурово и театрально. Конь-тяжеловоз рыл копытом, храпел, похрюкивал, выражая нетерпение, – видимо, ему хотелось растоптать чужаков.

Борох привёл Гастона и брата Бернара в свою кирпичную крепость, окутанную плотным запахом скота. Пленники поняли, что сейчас их убивать не будут: фермер повесил ружьё на гвоздь, поставил на огонь сковородку и вбил в неё дюжину яиц.

На самом деле Борох любезно спасал иностранцев от грозы. Фермер жил один – жена и дети уехали от войны в Польшу, он остался следить за хозяйством, печалился и скучал. Во время вечерних прогулок Борох подглядывал за Гастоном, слышал, как тот бормочет по-французски.

Дома хозяина ждала крупная сука Жужа. С подозрительным ворчанием обнюхала чужаков. Прихрамывая, фермер водил гостей по комнатам, показывал семейные грамоты и награды за лучшие яйца и булки: его жена славилась выпечкой, теперь она месила тесто в городе Величке Малопольского воеводства, в пекарне недалеко от замка Жупны.

Огромная кухня Бороха более походила на библиотеку – среди кастрюль и медных тазов для варенья протянулись бесконечные собрания сочинений: современные, советские и совсем старые, дореволюционный «Брокгауз и Ефрон» поблёскивал золотыми корешками. На икейных полочках для дисков была коллекция самой разной музыки – от Моцарта до «Воплей Видоплясова».

С глубоким вздохом Виктор Павлович поставил старый альбом «Металлики» и достал бутылку самогона. Подперев кулаком косматую голову, задумчиво смотрел, как Гастон с монахом едят яичницу, подгребая корками чёрного хлеба растекающийся желток. В окна бил дождь. Француз чокнулся с фермером в четвёртый раз. Брат Бернар не пил и чувствовал себя не в своей тарелке – его мучили песни «Кукловода», он не выносил хаоса звуков тяжёлого рока. Попросил сделать потише. Борох захохотал:

– Ты похож на иракского террориста. Арабы не выносят такую музыку, она их вводит в культурный шок. Сейчас «Энигму» тебе поставлю, вот, наслаждайся. Мои звери тоже капризные. Козёл фанатеет от Кобейна, а свинья требует Маре и Куперена.

Фермер говорил на своём английском суржике, поначалу друзья с трудом его понимали.

– Агенты ЦРУ пытали музыкой сторонников иракского сопротивления. Те сходили с ума и бились головой о стену. Их заставляли слушать «Металлику» двадцать часов в сутки. Как такое может выдержать мусульманин, человек, выросший в пустыне, там же совсем другие звуки: треск костра под звёздами, завывание муэдзина, редкие выстрелы. Для бедняг это была сатанинская какофония, вой шайтанов и джиннов. Я считаю, что Буша надо было к стулу привязать, наушники надеть и на полную громкость «Эй-си/ди-си» включить на пару дней.

Монах уточнил:

– Американца Буша?

– Да, американца. У меня в голове список американцев и американок, которых я бы приговорил к прослушиванию хеви-метала. Захотелось кого-нибудь поссорить? Изволь, «Кисс» двадцать часов без перерыва на обед, ещё и с видеорядом. Если позитивно не подействует в воспитательных целях, то муэдзина. Мешок на голову, наручники – и муэдзина. Тогда бы не вы со мной здесь сидели, два странных пришельца, а моя законная супруга, и пахло бы не яичницей, а варениками с вишней и клубникой. Американцы очень хитрые, нашими руками российскую армию крошат, из-за океана шоу смотрят и радуются, чипсами хрустят.

– Они вам помогают, – неуверенно сказал Гастон.

– Это только потому, что им выгодно. Их цель – отжать. Они потомки колонистов, отжать – у них в крови.

– Что они отжимают?

– Всё, что плохо лежит.

– Ты считаешь, война из-за Америки?

– Война из-за жадин, трусов и глупцов. Войны всегда будут, потому что мы навечно дураки. Совершенства от нас не жди. Я тебя спать положу в комнате старшей дочки. Видел у неё там ткацкий станок? Прабабушкин. Она ткёт ковры и в шерстяные нити накрепко вплетает разные цветы и травы. Так вот, в нас сидит глупость, как крапива в Светкином коврике. Во мне, и в тебе, и в тебе, брат Бернар.

– Я в швейцарском банке работал и считаю, что все беды из-за богатств, их должно быть как можно меньше.

– Верно. Народ – за мир, за войну – банкир.

– Я дал обет нищенства.

– И что – полегчало?

– Да, на шаг приблизился к святости.

– Ну, поздравляю. Как тебе «Энигма» – тоже не очень? Могу «Дэд кэн дэнс» поставить.

– Брат Бернар предпочитает пение птиц. А российским генералам какую бы музыку поставил? – спросил Гастон.

– Похоронный марш Шопена.

– А своему украинскому правительству? – спросил капуцин. – Оно у вас чистенькое?

– Тоже глупцов и мерзавцев хватает. Но это моё правительство, как ты верно заметил. И я его склонен критиковать в последнюю очередь. Я патриот-обскурантист. Своя рубашка ближе к телу. Наливай, Гастон. У меня было стадо, племенной скот, большой генетический потенциал, пришлось эвакуировать в Ивано-Франковск. Всех отправил, с бычками прощался – плакал.

– Сам не пошёл воевать? – спросил Гастон.

Фермер задрал штанину – показал протез.

– Я навоевался в пятнадцатом году. Задел растяжку. Пока меня не приглашают, если позовут – пойду.

– Мне показалось, в хлеву кто-то блеял.

– У меня новое стадо. Собрал бродяг и калек. По всей Донетчине прилетало. До нас оккупанты не дошли, но огнём пуляют. В Бахмутском районе погибло семнадцать тысяч свиней, это же трагедия. У кума пятьдесят коров на глазах сгорело. Миллион куриц, миллион коров, сто предприятий разбомбили. Я всех своих эвакуировал, кроме Жужи и Кореша. Кореш уже немолодой и нездоровый, как и я, – прихрамывает, у него тендинит, воспаление сухожилия, я его лечу, он меня возит. Ну, будем здоровеньки! Закусывай. Мы с Корешком собрали всех бродяг в радиусе десяти километров – несчастные, обгорелые, запуганные, покалеченные. У меня им хорошо. Пока. Неизвестно ведь, что дальше будет, сколько нам жизни осталось. Как-то заехали в разбитую деревню, слышу лай, вой, визг. Грандиозную картину увидел, страшное сражение, подлинное геройство. Псы одичавшие, штук шесть, на свинью напали, а защищает её – козёл! Она покусанная визжит, а Ося бросается на врага, нескольких агрессоров уже раскидал. Из местных один дедушка остался, сказал, что козла Остапом зовут. Так бы я его Орлом назвал или Хаймарсом, нам ведь скоро «хаймарсы» дадут, и всё поменяется. Остап пришёл в деревню в начале войны, видимо, стадо его погибло, и он пустился в бега. Прибился к одному мужику, жил у него пару месяцев. Новый хозяин ждуном оказался, переметнулся на сторону врага, пошёл против братьев своих воевать.

– Знаю похожую историю.

– А, ты про Лёху-баяниста? Известный человек, по радио выступал. Музыкант он, может, и хороший, но на голову больной. Наливай ещё… Я забрал и козла, и свинью, и дедушку – он в саду в беседке спит на свежем воздухе. Знаю, что ты возишь еду Серёгиным парням. Я им уже отдал, что было, – муку, тушёнку. Если придётся, забью моих калек. Но Остапа и Регину не пожертвую. Они удивительная пара, всё время вместе. Козёл от свиньи не отходит, поначалу меня бодал на нервной почве – когда я хотел её покормить или подстелить соломки. Боится за неё, как за невесту. А так – всё возьмите для дела. «Сила мира не в оружии, а в людях доброй воли». Хотя ещё тысяча гаубиц нам не помешает.

Брат Бернар, утомлённый долгой дорогой, клевал носом. Борох проводил его в чистенькую комнатку с окнами в сад, кинул на диван подушку и одеяло, отечески похлопал по лопаткам, пожелал спокойной ночи, а сам пошёл на кухню к Гастону допивать самогонку.

Французу хотелось выведать про Лёху – странного человека, музыканта и снайпера, который засел на вершине Воробьиной горы с винтовкой и миномётом, чтобы убить брата Серёгу и прочих бойцов отряда теробороны. Вот что рассказал Борох тёмной ночью, когда грозовая туча быстро летела на юг, плюясь молниями и постепенно высвобождая весело разгоравшиеся звёзды:

– Кондратюки поцапались после четырнадцатого года. Серёга сказал, что дед был бы за незалежную Украину, а Лёха возмутился – он считал, что знаменитый танкист, герой Советского Союза служил бы только России. В общем, деда не поделили, а он для них был всем – воспитателем, учителем, товарищем, единственным образцом для подражания. В результате они сделали самое страшное, что только можно себе представить, – направили друг против друга оружие: Лёха бросил в брата телевизор, а Серёга отомстил за себя поленом или лопатой, я не знаю подробностей. Хорошо, что дед Кондратюк давно в могиле. Хотя, может, встаёт из неё, костями гремит и воет. Он жил ради внуков, сделал из них сильных музыкантов, настоящих виртуозов. Как они «Нафинг элс матерс» дуэтом исполняли – вся Донетчина рыдала. И Баха, и Пьяццоллу. Лёха говорил, что не хочет быть под носатыми олигархами и заморскими хищниками. Переместился на территорию самопровозглашённой республики, там ведь ни хищников, ни олигархов. Это я иронизирую.

– Понимаю. Что дальше?

– Серёга остался в Сироткино. Была надежда, что братья помирятся, но вскоре случилась трагедия, и Лёха чокнулся окончательно и бесповоротно. Был обмен любезностями – в семнадцатом году. Они нам – здрасьте, и мы им – здрасьте. У Лёхи погибла внучка: прилетела наша ответка, когда Тонечка шла в музыкальную школу. Лёха увидел, что ребёнок в траве лежит, и сошёл с ума. Ни с кем не разговаривал, стрелять учился, больше ничего не делал. Этой весной пошёл в ополчение, занял своё родное Сироткино, теперь, говорят, дежурит на Воробьиной горе, ждёт, когда Серёга в прицеле засветится. Ты закусывай, не стесняйся – вот огурчик, яичко, всё, чем богат, вот сала кусочек… Где-то я Лёху понимаю. У меня внуков пока нет, дети – школьники. Но я бы тоже обезумел, если бы родную девочку без признаков жизни увидел.

– Трагедия! – отозвался Гастон, аккуратно снимая скорлупу с яйца. – В моей семье случилась похожая история. Я имею в виду гибель ребёнка. Дядя Алонсо, мамин брат, живёт в Пиренеях. У него большой дом, вокруг пробковые деревья, оливковые рощи, трюфельные угодья, в общем – богатый человек, аристократ. Алонсо де Арбуэс. У него была единственная дочь, Мария, он её очень любил. Моя кузина. Мария вышла замуж за аптекаря, красивый парень, умный, можно сказать – учёный. Всё бы ничего, но с сынишкой у них были проблемы – родился здоровенький, однако в какой-то момент стал тормозить в развитии, с трудом ходил, не мог держать равновесие. Умненький, животный мир любил, в рыбах разбирался. Но какой-то слабенький. Отец его лучшим врачам показывал – никто не мог поставить диагноз, все светила расходились во мнениях. В конце концов решили, что болячки Педро – так малыша назвали – это последствие вакцинации. У дяди Алонсо прислуга была – перуанцы, большая семья с детьми. Бывало, маленький Педро бежит за играющими сверстниками и вдруг – бац – заваливается в колючий кустарник. Там ведь всё в колючках, природа такая. И лежит, пока не обратят внимание. Достают – весь в капельках крови, как Христос. И так каждый день. Выписали ему английского тренера, чтобы в гольф играл и учился балансировать. Помогло, но не особо. Так вот, Мария из-за этого всего была нервная, иногда срывалась, могла начать скандалить на пустом месте. Но это сердце материнское болело. Муж был к ней внимателен, отец обожал, но помочь её горю близкие не могли при всём своём желании.

Однажды дядя Алонсо устроил грандиозный праздник по случаю окончания ремонтных работ в усадьбе. Работы были серьёзные, усадьба-то старинная: меняли коммуникации, рыли бассейн, реставрировали часовню. Вечером на улице накрыли стол на сотню человек – пришли рабочие со своими семьями, художник, который фресками занимался, сами де Арбуэсы были в большом количестве, прислуга, куча детей, собаки. Всё было хорошо до тех пор, пока Педро не пропал. Его, как обычно, нашли в колючках, бедного, заплаканного. Это он снова бежал за ребятами и неудачно завалился в темноте. Мария сразу на всех разозлилась, что не уследили, села в машину и уехала. Думали, остынет и вернётся через часик. Но она пропала. Не вернулась ни через час, ни на следующий день. Её искали по всему миру, на разных континентах – глухо.

Прошло пятнадцать лет. Педро вырос, со здоровьем лучше стало, университетов не кончал, но деду очень помогал, хозяйство-то огромное, а он, получается, единственный наследник. Пять лет назад в горах был сильный пожар. Лес вокруг усадьбы был охвачен огнём. Всё лето стояла сушь. Запылали маки́ – километры непроходимого вечнозелёного кустарника и низких таких деревьев.

– Знаю, у Проспера Мериме в маки прячутся все, кто не в ладах с законом.

– Да. Ну так вот. Старый Алонсо и Педро самоотверженно отстаивали усадьбу, они, конечно, не одни были, там и вертолёты, и сотня пожарных с огнём боролась.

Когда пламя утихло, взору бедных де Арбуэсов предстало жуткое зрелище: совсем недалеко от дома, в ложбине, которую оголил пожар, пожравший плотные колючие заросли, был разбитый автомобиль Марии. Недалеко от него нашли её останки. То есть она была ещё жива после аварии, смогла выбраться из машины, возможно, звала на помощь, но её не услышали из-за гула гостей.

– Она ухнула в кусты на обратном пути?

– Да. Не справилась с управлением. Каково было дяде Алонсо, он за сутки постарел на двадцать лет, в развалину превратился. А Педро понял, что мать не бросила его, чтобы начать новую жизнь, – некоторые ведь и такое предполагали.

– Выпьем по последней – за упокой души Марии, за упокой души бедной Лёхиной Тонечки… Жуткую историю ты мне рассказал. Но в ней нет подлинной драмы, просто несчастный случай. А у нас в Донетчине разборки на уровне Каина и Авеля, Ромула и Рема, Святополка Окаянного, пошедшего против братьев. В гибели ребёнка Лёха винит Серёгу, хотя сам к террористам потопал. Дома надо было сидеть, а не романтически в Донецк всей семьёй ехать. Дурак всех подставил – жену, сына, невестку. Их из Сироткино никто не гнал. Я думаю, что его ненависть и отчаяние подпитываются сознанием собственной вины. Лёха не хочет признавать ошибку и сваливает всё на Серёгу, будто это он в девочку целился. Хочет подстрелить Украину в Серёгином лице, а на деле – себя разрушает. Ведь главное – кровь родная, семья, а не отвлечённые идеи. Общественный и экономический строй должен стоять на фундаменте родственных связей.

– Во Франции так не считают. Родовая община осталась в Средневековье. Теперь – только цех. Можно ещё рюмочку?

– Наливай. У вас кровь давно перемешалась, то мавры на вас набегали, то сами вы Алжир бомбили. Колонисты всегда рискуют превратиться в колонию. Захватывая – подставляешься. Захватчику нельзя расслабляться, нужно быть начеку и не сбавлять агрессию. На юге Европы все с арабами скрестились. В Англии и США похожая история – чистого англосакса днём с огнём… Европейцы расслабились в своём мещанском гуманизме, и теперь у них, то есть у вас, проблемы. Правда, что мусульмане запрещают вам в гусиную печёнку коньяк добавлять? А вот американцы – вечные воины, боевые слоны и комары.

– Ты мне Славика напоминаешь, он тоже любит этнические темы поднимать, расовые теории строить.

– Я семью в Польшу отправил, если дочки выйдут за поляков – только рад буду. У меня много польских друзей, всегда с ними общий язык находил и полное взаимопонимание. Нас роднит восприятие жизни – нутряное, крестьянское, рациональное, без особых фантазий. Хочется своего, простого, добротного. Не трогайте наше! – Борох стукнул кулаком по столу.

– Я слышал, Львов был польским.

– Не лезь, мы договоримся.

– Да не лезу, просто спросил для общей информации. Я бы ещё выпил.

– Так наливай, что сидишь, как рыба об лёд.

Гастон сказал, что уважает индастриал-метал. До глубокой ночи пили свои «последние», слушали «Министри» и «Рамштайн».

Глава 10

И монашка звери окружали,Перед ним колени преклоняли…М. Волошин. Святой ФранцискНа рассвете брат Бернар проснулся от жалобного писка комара, насекомое билось в небритую щеку и, казалось, просило: «Пить, пить, пить». Отмахнувшись, капуцин встал с дивана и подошёл к окну. Над садом Бороха разливался свет, розовые лучи, пробивая туман, десантировались на фруктовые деревья, спрыгивали с веток и смело шагали по мокрой траве.

Брат Бернар решил помолиться на свежем воздухе, вышел в сад. По выложенной кирпичиками извилистой дорожке углубился в мерцающее пространство, разгоняя подолом рясы полевых духов, ночевавших в клевере и ромашках. Торжественную тишину нарушало чириканье пташки и храп, несущийся из беседки, увитой плющом и мощным вьюнком с сотней белых бутонов. Монах вспомнил про дедушку, которого Борох забрал из разбитого села.

Воздев руки в сторону восходящего солнца, брат Бернар признался в любви к Иисусу и Пресвятой Богородице и попросил прощения за свои и чужие грехи. С лёгким сердцем пошёл к дому, надеясь вздремнуть ещё пару часиков, но услышал голоса в хлеву. Решив, что это Борох спозаранку возится со скотиной, захотел поздороваться и поменял маршрут.

В хлеву было не холодно и не жарко – как в хамаме, пахло козьим сыром, грязными носками и скошенной травой. В тёмном углу бегали разноцветные огоньки магнитолы – видимо, Борох любил под музыку не только пить, но и работать. На деревянном столе выстроились в ряд трёхлитровые и восьмисотграммовые банки с молоком, покрытые «Православным календарём», «Литературной Украиной» и «Бабушкиным компотом». В стойле было несколько коров, заблеял кто-то юный, всхрапнул старый Корешок. Под потолком пронеслась летучая мышь, похожая на тень большой ночной бабочки. Голоса сделались громче: кто-то требовал и возмущался, а кто-то всхлипывал в ответ, пытаясь оправдаться. Монах услышал следующий разговор:

– Тебя ветеринару надо показать. Здоровые свиньи так не рассуждают. Потребительница, балласт, разъедающий систему с её культурными ценностями. Не замыкайся! В глаза смотри. Эх ты, Регина Салорейха. Как это – бомбить нельзя? А где ты была восемь лет? Своих малышей пожалела. А моих кто-нибудь жалел?

– Ося, мне жаль твоих козлят. Я хочу покоя и устала от упрёков.

– А я устал от твоей хрюканины про демократию и незыблемость государственных границ. Я признаю одну границу, за которую вели святую борьбу наши предки. Донбасс – русский. Харьков – русский, Одессу матушка Екатерина построила. А ты – либералка с двойными стандартами, упадок этноса, мерзавка – провоцируешь!

– Какие стандарты, Ося? Пожалуйста, служи своим призрачным идеалам, но меня не втягивай в святую борьбу. Мы никогда друг друга не поймём. Я не буду вмешиваться в ход истории, у меня своих проблем хватает. Какая ещё матушка, я сама матушка.

– Мы должны думать о Родине и широко мыслить. Какова твоя история, каково твоё прошлое? Нельзя предавать свои корни.

– Мой прадед – русский хряк Семён, но это не должно влиять на мою судьбу, на мою свободу. Я свинья мира. Я готова любить малую Родину в масштабах личного загончика, максимум – свинофермы, не раздувай мне её до размеров Вселенной.

– Тебе государство всё дало! Не это недогосударство, а то, настоящее, до девяносто первого года.

– Что дало-то, Ося?

– Мороженое, победу над фашизмом, бесплатную медицину, стихи Симонова, советский кинематограф. Всё это намертво впаяно в цепочку твоего свинячьего ДНК.

– Ну и что? Пусть дало, я ничего не просила. Оно для этого и существует. Государство – для личности, а не личность для государства.

– Отвратительная философия. Как ничтожны твои мелкобуржуазные идеи! Родина – святое. Надо быть готовыми за неё умереть.

– Ося, я не хочу умирать за Родину. Я хочу жить за Родину, хочу есть за Родину, пороситься за Родину. Поверь, так я ей буду полезней.

– Открой заплывшие жиром глаза. Волки в овечьей шкуре бьют нас годами – намеренно, не целясь, просто куда попало. Чтобы было больше жертв, больше ужаса. Моё стадо разорвали в клочья. Теперь только месть.

– А может, с ними договориться, поторговаться?

– У тебя есть деньги?

– Нет.

– Значит, только драка.

– Я не буду драться, просто сбегу. И вообще – хотелось бы всё раздать и всех любить.

– То ли блаженная, то ли преступница. Будешь нейтрализована и зачищена духом времени.

– Ты просто не желаешь меня услышать.

– Я тебя освободил, дура. Псы хотели тебя порвать. Двоим кишки выпустил. Всем бы выпустил, да Борох вмешался с ружьецом.

– Ося, не стоило меня освобождать.

– Глупая или притворяешься, меня нервируешь?

– Ося, мне не нравится твоя агрессивная риторика, твоя ветхозаветная мстительность, твои имперские замашки.

– Всем выпущу кишки, а ты будешь со мной, иначе пропадёшь.

– Это плохо кончится. Ты фанатик и слепой авантюрист.

– А ты пораженка, не верующая в победу. Эй, Регина! Куда пошла? К ноге! Не верь никому, меня слушай. Ты погибнешь, они тебя уничтожат. Нацисты-наркоманы готовы вцепиться в шею. А я – твоя защита. У тебя травма, запишемся к зоопсихологу. Не сопротивляйся.

Брат Бернар, поражённый всем услышанным, двинулся на голоса и увидел белого козла с жидкой бородой и мощными рогами. Он топтался перед загоном, в котором находилась крупная свинья. Свинья стояла задом, горестно упёршись рылом в угол. Козёл смотрел на её хвостик, бил копытом и мотал головой.

– Обывательница со стекающей от вырождения слюной! Ты за террористов, значит, сама террористка. Бандеровка. Вот уж правду люди говорят: не дано свинье на небо взглянуть.

– Не умничай. Борода не делает козла раввином.

– Наш народ Гагарина в космос послал.

– Что с того, Ося?

– Надо соответствовать. А ты западная прилипала-прихлебательница. Предала героических предков.

– Ося, моя хата с краю, не хочу смотреть на небо. Мне важно корыто, чистая солома, тёплая земля в загоне. Кормовой режим представляет бо́льшую ценность, чем сомнительные подвиги предков. Ну их всех, они умерли, нет до них дела. Лишь бы живые поросятки бегали и весело визжали. Возлюби ближнего своего и подставь щёку. Уровень развития общества определяется тем, как устроены и насколько счастливы самые слабые – больные, старики и дети, а не «Спутником», «Хабблом» или коллайдером.

– Нет, ну посмотрите на неё. Нас лишали нашей истории, нашего языка, а ей – хоть бы хны, соломка, поросятки, всепрощение. А за этим прекраснодушием – бездна либеральной мерзости, метастазы русофобии.

– Не хочу сражаться за язык, бог с ним, буду хрюкать. Лишь бы не было войны.

– Идиотка, наоборот, разжигаешь. Как можно было так оскотиниться? Страшное дело, страшное – предать Родину. Она же как мать. Даже если тебе не всё в ней нравится – это мать. Да, возможно, старенькая, и, может, больная, и, может, не всегда права, но – мать!

– Так если она сбрендила и ножиком в детей тычет? Скрутить её надо, Ося. Я одну такую наблюдала – хорошая женщина, но как выпьет – за топор берётся, на соседей, на внуков кидается. Её дочь в дурку сдала и правильно сделала. На фиг такую мамочку. Лишить материнских прав. О детях надо думать. Знаешь, сколько у нас калек с такими мамочками?

– Замолчи! Двурушница, лицемерка. Ноешь о любви, непротивлении и тут же – «в дурку сдать», «скрутить», «лишить». Попираешь традиционные ценности. «Нет войне» говоришь, а сама состав моей жизни пускаешь под откос. Либералка-карательница. Большевичка. Скоро храмы взрывать начнёшь!

– Выпей успокоительного. Ося, а может, махнём в Париж?

– Господи. Полцарства за ветеринара! А вот и он.

Козёл повернул к монаху свою белую башку и очень чётко проблеял:

– Доктор, у этой свиноматки серьёзные проблемы со здоровьем, нам срочно нужна консультация. Осмотрите ей глазное дно, проверьте рефлексы, снимите посттравматическое стрессовое расстройство и проведите срочную трепанацию черепа. Спасите, доктор, она ведь у меня одна. После прилёта лишилась выводка, теперь сплошная дисфункция, недопонимание, отчуждение. Мы на грани разрыва. Меня интересует ваш уровень сервиса и соотношение цены и качества. Большие деньги у меня не водятся, но за Регину отдам последнее.

Брат Бернар стал громко читать молитву, чтобы избавиться от наваждения. Козёл молчал, но после заключительного «амен» снова попросил исцелить Регину.

– Господи Иисусе, – воскликнул капуцин, – я понимаю язык животных! Неужели я стал святым? Я просил Тебя о даре быть не столь понятым, сколько понимать – и вот, я понимаю! О Небесный Владыка, дай мне сеять прощение там, где обида, радость – там, где печаль… Как мне помочь тебе, братец козёл?

– Говорю же – вылечи эту свинью. На тебе халат ветеринара? Надо провести ювелирную хирургическую операцию по удалению бандеры головного мозга.

– Это всего лишь ряса бедного монаха.

– Очень хорошо, нам нужен зооэкзорцист. У неё в голове либеральный ад. В ней сидит бес, лающий властелин преисподней.

– Хорошо, я прочитаю девяностый псалом, должно помочь.

– Только знай, что бес этот – самый сильный и коварный.

– Вельзевул?

– Нет.

– Люцифер? Либикокко? Барбариччья? Аликино?

– Имя ему Вашингтон.

– «Всевышнего избрал ты прибежищем, не приключится тебе зло, и язва не приблизится, на аспида и василиска наступишь, попирать будешь льва и дракона», – забормотал монах в сторону загона.

Регине не хотелось смотреть на экзорциста, она думала о том, что нет ничего важнее тёплой еды и довольного поросёночка, что быт – часть бытия, Родина – понятие относительное, а зло, к сожалению, прорастает везде.

– Она из Запорожья, можно сказать – Запарижья, такую либеральную пошлость гонит, а я-то дэнээровский, из пограничного села, – сказал козёл монаху. – Весной наши пошли в наступление, я сначала испугался, а потом обрадовался. Потому что проект под названием «Украина» должен быть закрыт. У меня было десять детей и тридцать внуков. Все куда-то подевались в условиях сурового военного времени. Мои спутницы жизни, скорее всего, мертвы. Были прилёты, земля под копытами горела, я бежал куда глаза глядят и отчаянно блеял. Никого из своих не нашёл, заплутал среди параллелей и меридианов. Сюда занесло, освободил Регину. Горе, трагедия, но надо бороться до конца, по телику сказали, что Рубикон перейдён и мир не будет прежним. Кстати, ваше преподобие, а где вы были восемь лет? Вы в курсе, что кое-кого цинично уничтожали, а золотому миллиарду всё до лампочки?

– Братец, я простой монах, был когда-то офисным работником, в окошечке сидел, потом Господь меня привёл в монастырь, возможно, в скором времени стану святым, потому что детей выкапываю и с козлами разговариваю.

– Ну дай знать, если моего козлёнка выкопаешь, я приду его оплакивать. Золотой миллиард наше горе игнорировал, теперь останется без света.

– Я про горе твоё ничего не знал, но это не избавляет меня от ответственности. Если вернусь живой, пойду босиком в Монпелье, буду каяться и молиться за всех невинно убиенных на этой войне. Класть поклоны до тех пор, пока у святого Роха на деревянной ноге не заживёт чумная язва.

– Лучше бы автомат в руки взял, святоша.

– К счастью, я владею лишь лопатой. Убийство делу не поможет, только хуже будет. Да и кого убивать прикажешь? Одураченного маленького человека? Богачи и власть имущие простым людям голову морочат, друг с другом стравливают, наживаются на беде.

– Денежки лопатой загребают?

– Не иронизируй, я нищенствующий монах, у меня лопата для других целей.

– Я за драку. Добро должно быть с рогами.

– Не с рогами, не с кулаками, не с автоматом. Только разговор, только молитва.

– О, ещё один прекраснодушный нашёлся, блаженненький. Иди к Бороху, он уже завтрак готовит, кафе, круассан, конфитюр!

Остап отвернулся и обратил к Регине новую обвинительно-увещевательную речь, однако брат Бернар перестал его понимать и слышал лишь блеяние.

Глава 11

Прими, как дар, о мать Христа,Усердье бедного шута.Из фаблио «Жонглёр Богоматери»[11]Несколько дней капуцин оставался в отряде Сергея Кондратюка. В раздолбанном храме раздолбанной Фёдоровки Анатолий Петрович Чугунков принял святое крещение. Он не знал ни одной молитвы, брат Бернар пытался учить его Символу веры и Ave, но безрезультатно, слова не могли устаканиться в бедной голове, в одно ухо влетало, из другого вылетало.

Чугунков с завистью смотрел, как капуцин торжественно молится на восток над окопами теробороны, как долго бормочет перед «Страшным судом» и «Умягчением злых сердец» в церкви. Брат Бернар разгрёб угол с обгорелыми иконами, которые Славик решил убрать за ненадобностью. Он поставил их на почётное место возле алтаря, украсил цветами, клал поклоны и падал ниц на каменный пол, согретый донецким солнцем, проникавшим через выбитые окна и дыры в стенах. Славик с Чугунковым поначалу не понимали, зачем молиться обгорелой чёрной треснувшей доске, ведь божественное изображение уничтожено, полностью стёрто. Брат Бернар объяснил, что теперь эти иконы ещё святее и сильнее, любая может стать чудотворной. Неважно, что не видно иконописного слоя. Он померк, но на самом деле никуда не делся. Чтобы качественно молиться и получать благодать, необязательно видеть изображение, да и саму икону. Некоторые иконы специально закрывают, потому что они слишком сильные. Например, Киккскую Богородицу прячут. Люди подходят, кланяются иконе, которая стоит за шитой золотом завесой, и чувствуют, как по телу тепло разливается. Святые мощи тоже не все увидишь, некоторые в ящичках хранят, можно к ящичку лоб прижать – сразу подействует, исцелит.

Среди пощажённых пламенем икон было «Рождество Христово». Присмотревшись, Славик спросил капуцина:

– Брат Бернар, тебе не кажется, что здесь полно символических отсылок к физиологическому процессу появления на свет?

Нацепив свои круглые очки, монах пялился на «Рождество», но никакой «физиологии» не видел.

– Глядя на эту икону, я сразу вспоминаю мою Олесю, Лесенку. Когда закончится война, мы заведём детей. Мне за сорок, а жена молоденькая. Я её безумно люблю. Перевезём всех старух в безопасное место, защитим Родину и родим мальчиков и девочек.

– Славик, я тебе сердечно желаю стать отцом. Но что ты видишь в этой иконе?

– В центре чёрная пещера – это чрево, таинственный потусторонний мир, небытие, из которого вдруг появляется душа и её телесная оболочка. Рядом на узком пурпурном ложе – тёмная фигура только что родившей отдыхающей женщины. Не знаю, как ты, а я здесь чётко вижу ещё не зажившее женское лоно. Отойди на несколько шагов и прищурься. Увидишь, что в центре иконы – женский орган. Это очень трогательно. Я скучаю по жене!

– Славик, сказать по правде, я смутно представляю всё, о чём ты говоришь. У меня никогда не было жены.

– И девушки?

– Никого. Никогда. Мне это не очень нужно. Я готов восхищаться тем, как Господь устроил мир, но без участия, со стороны. Умиляюсь, люблю, молюсь, но не прикасаюсь.

В душевном волнении Славик ходил по храму, разбирал валяющиеся кирпичи и куски штукатурки. Устав, приложился к «Рождеству» и забормотал: жарко просил у заступницы счастья. Потом поинтересовался у капуцина, к какой конфессии относится Чугунков: крестился вроде у католика, а молится в православном сооружении. Брат Бернар ответил, что в современном мире, тем более перед лицом смерти, всё это условности, полная ерунда. Неужели Всеблагой Господь обидится на алкаша и бедного монаха за то, что в сложной жизненной ситуации они влезли в чужой храм? Неужели православных святых разутюженной Фёдоровки оскорбит молитва на иностранном языке? Им, треснувшим и обгорелым, сейчас не до мелочей. Главное – чистое сердце, христианское смирение, вера, надежда и любовь, а под каким соусом подаётся это сытное блюдо – дело десятое.

Славику понравился ответ брата Бернара. По секрету он сообщил монаху, что фёдоровские святые даже язычникам рады. Лишь бы было чистое сердце. Чистое сердце!

– Брат Бернар, читал ли ты «Моби Дика»?

– Я плохо образован, вот и Гастон меня про поэзию спрашивал, так ничего не знаю.

– Это американский роман и моя персональная библия. Этот удивительный текст сформировал мой взгляд на жизнь и отношение к Богу. Вот главные выводы. Во-первых, мир – загадка, мы все – заблудшие овцы, закончим свой путь, так и не получив исчерпывающей достоверной информации о том, зачем всё это было – ну, зачем мы здесь, с какой целью. Во-вторых, призрачность смысла существования не должна нам мешать сохранять человеческое лицо. То есть, даже если наша жизнь и всё это шаткое мироздание, которое, как китобойное судно «Пекод», может быть запросто потоплено, уничтожено, разбито в щепки, не более чем чья-то непонятная шутка, странный эксперимент, мы обязаны дойти до конца своего земного пути достойно, благородно, уважая друг друга. И мне очень нравится отношение школьного учителя и моряка Измаила к дикарю Квикегу. Квикег – язычник, молится божку Йоджо. Квикегу очень важно, чтобы Измаил оказал этому Йоджо знак внимания, ну поклонился бы ему. Измаил – глубоко верующий христианин – видит, что поменять религиозные воззрения дикаря невозможно, и, чтобы не обижать Квикега, соглашается зажечь стружки перед чёрной деревяшкой, даже чмокает её. Этот парень понимает, что его огромный великий Бог, конечно же, не будет ревновать к Йоджо. В этом, на мой взгляд, истинно христианском решении – мудрость и подлинное человеколюбие. Теперь ты понимаешь, почему меня так радуют твои слова о православии, католицизме и Чугункове. Ты не читал Мелвилла, но являешься выразителем его гуманистических идей, рассуждаешь как Измаил.

Вечером в общей «могиле» бойцы резались в подкидного дурака на сигареты. Сипел чайник, накрапывал дождь, капли уютно били по полиэтиленовому потолку. Брат Бернар в азартной игре не участвовал, ждал чая с печеньем, прислушивался к гудению прилетевшей на тепло пчелы, понимал каждое её беспокойное слово про сгоревшие ульи и расстрелянного пасечника дядю Мишу.

Славик, раздав карты, поинтересовался у капуцина, чем же отличается католический мир от православного, почему такое противостояние, что за расхождения в догматике, из-за чего дети Божьи веками мучили друг друга. Сославшись, по обыкновению, на свою глупость и необразованность, брат Бернар сказал, что в научных вопросах и доктринах разных ничего не понимает и никогда не поймёт, знает только, что любить и жалеть надо всех без исключения, а резали и режут люди друг друга лишь для того, чтобы земельки как можно больше хапнуть, ради торговых путей, выходов к морю, городов красивых и удобных, предметов искусства опять же, камней драгоценных и золота. Ради полезных ископаемых, лесов, водоёмов – в общем, природных богатств. При этом агрессорам стыдно признаться, что их интересуют прозаические материальные ценности, поэтому они выдумывают возвышенный повод для резни, например освобождение Гроба Господня или какого-нибудь страдающего народа, до которого на самом деле нет им никакого дела. Поэтому сложно увидеть логику в их действиях. Крестоносцы сжигали целые деревни, дабы внушить местному населению, что Господь всех любит бесконечно. Цивилизованные европейцы убивали каннибалов, дабы объяснить, что есть друг друга нехорошо. Кто-то хочет посадить в тюрьму гея, чтобы тот не вздумал приютить сироту. На крепком коне или в бэтээре освободитель ворвётся в твою жизнь, чтобы тебя полюбить, защитить, утешить, а на самом деле подставит под удар и под шумок отожмёт дом, фруктовый сад и огород.

– Ну а всё же, Бернарушка, почему вы креститесь слева направо, пальцы в щепотку не складываете? Что там у вас с Троицей – запутка и непонятка.

– Славик, я не знаю, загляни в энциклопедию.

– Ребята, кто в курсе, чем католики от православных отличаются? – спросил Славик, удачно покрывая козырями и тузами карты. – Илья Григорьевич, вы кандидат наук!

Гинеколог задумался, ему подкинули трёх нехороших дам. Вздохнул, забрал, ответил:

– Насколько мне известно, у Восточной и Западной Церквей спор идёт насчёт Святого Духа. У католиков его должность вроде как понижается, и Он не равноправный член коллектива. У нас Святой Дух от Отца исходит, а у них ещё и от Сына. Что-то такое. Пойди в церковь, загугли «Филиокве».

– Какая разница, кто от кого исходит, важен результат, божественное откровение, свет, любовь, религиозный экстаз, ощущение, что ты не один на земле, что невидимый лучший друг тебя аккуратно ведёт через минное поле, а рядом серафимы с херувимами обеспечивают безопасность движения.

– Славик, скажу как врач и христианин. Я с тобой полностью согласен. Есть явления, недоступные нашему пониманию. Для того чтобы получить божественное откровение, нам совершенно не обязательно знать, каковы настоящие взаимоотношения Отца, Сына и Святого Духа. Ну откуда мы можем взять достоверную информацию? Важен результат – помолился, доброе дело сделал, и на душе хорошо, спокойно. Вот женский оргазм. Сколько трудов научных про него написано! А ведь никто не понял истинной его природы, по сей день учёные люди дебаты ведут. Что должно быть задействовано – клитор, вагина или некая точка джи? Всё вместе, или что-то в паре, или по отдельности? Загадка! Великая тайна. А христиане про Троицу вопросы задают. Её даже никто не видел. Про бабу непонятно, хотя её и видно, и слышно, и пощупать можно. Женщины сами себя прочувствовать не в силах, на консультацию приходят с нервными вопросами. А человечество хочет разгадать что-то совершенно абстрактное. Вот под тебя три козыря, похоже, ты дурак.

* * *

Анатолий Петрович усердно молился перед опалёнными иконами. Вглядываясь в чёрную, облизанную огнём поверхность, он представлял себе ночное небо и верил, что там – за дымовой завесой и грозовыми облаками – шумно и весело, как в рюмочной, а в лучах райского света летают ангелы.

Радовался, что икона «Умягчение злых сердец» никак не пострадала. Перед светлым ликом Богородицы Чугунков абсолютно умягчался и плакал от умиления. Когда в храме никого не было, подходил к иконе, страстно чмокал её, любовался, всхлипывал и повторял: «Матушка-заступница, матушка-заступница!» Приносил ромашки, расстраивался, что не может запомнить молитву и вознести своей «заступнице» достойную хвалу.

Как-то вечером брат Бернар, подойдя к церкви, услышал странный шум – ритмичные стуки, щелчки и неясные восклицания. Он тихонько пробрался внутрь. Его глазам предстало удивительное зрелище. Анатолий Чугунков перед иконой Богородицы собирал и разбирал «на время» свою мосинку, видимо, хотел поставить мировой рекорд и посвятить его Царице Небесной: «Подающий механизм, затвор, шомпол, кольца, накладочка, это до упора, магазин, отделить коробку, отсечка, шептало, мушка вбок, боевая личинка… Две минуты сорок секунд, матушка-заступница!»

Чугунков тяжело дышал, майка взмокла на спине, дрожащие руки двигались всё ловчей и уверенней. Он радовался, что нашёл способ выразить свою любовь к Богородице. Через час напряжённой работы Анатолий Петрович выдохся, лёг под «Умягчение» и задремал. Приблизившись, Бернар увидел, что нарисованная Пречистая выдвинулась из своего серебряного оклада, склонилась над спящим и нежно ему улыбнулась. Капуцин преклонил колени и пропел Ave Maria. Богородица не обратила на него никакого внимания, усердие новообращённого Чугункова произвело на Неё гораздо больше впечатления, чем скучные молитвы монаха.

Глава 12

«Кипяточку-у-у-у-у!..» – крик выполз из окна лестницы и поплыл между стен тесного двора к солнечному, голубому небу.

В. Конецкий. ТамараНад Донбассом ходили грозовые тучи, разливались душераздирающие закаты, командир Серёга Кондратюк получил сообщение сверху о приведении общих сил в боевую готовность и скором наступлении украинской армии на Воробьиную гору и посёлок Сироткино.

Славик сказал Гастону, что в небесном центре принятия решений отменили сценарий «Татарской пустыни»: бойцы теробороны выйдут из позиционного оцепенения и психологического паралича, бросятся в атаку и смогут избежать печальной, негероической участи защитников Бастиано.

Заработала украинская артиллерия, грамотно расчищая дорогу пехоте. Лёха Кондратюк не дождался «звёздного часа»: с болезненным, но неопасным ранением скатился с Воробьиной горы и засел в Сироткино.

Серёга командовал ведением огня. Летело в его собственный дом и огород, на кладбище, взрывая могилы родных покойников, в музыкальную школу, где он учился и блистал с братом Лёхой, в Лёху, в дачки, где доживали свой век сироткинские старики, в пятиэтажки, где тоже были люди. Серёга смотрел на столбы дыма над посёлком и просил небеса, чтобы ждуны и предатели умерли, а все прочие успешно выжили в подвалах.

* * *

Галина Михайловна, учёная дама, некогда доцент биологического факультета, рассматривала блестящее пятно на квадратике линолеумного пола и торжествующе улыбалась: теперь она докажет дочери, что это – то самое, то, о чём она, старуха, талдычит уже несколько дней или даже недель. Микоценоз, мощное разрастание, споры везде: на сковородках, на крышках кастрюль. Это органика, не облупившаяся краска, не блик и не нитка, а определённые стадии развития, понятные лишь ей, доктору наук. Оле объяснять бесполезно, она музыкант, считает, что в помойном ведре чаинки, хотя невооружённым глазом видно, это – то, о чём предупреждали, вот и высохший комар на рукаве, не веточка укропа: они же грозились выпустить комаров. Надо всю кухню продезинфицировать хлоргексидином.

Галина Михайловна вынула вставную челюсть, сняла с неё насколько кусочков морковки, положила в баночку с водой. Когда взрывы прекратятся и пожар на первом этаже утихнет, надо будет отнести образцы специалисту, он всё подтвердит. Не забыть попросить в лаборатории несколько чашек Петри.

Что-то горит у соседей или во дворе. В горле першит – конечно, и там микоценоз. Оля не верит в существование биолабораторий, ну так вот наглядное доказательство. Надо будет обсудить всё с Костей. При личной встрече, это не телефонный разговор. Съездить в Москву. А нет, Костя ведь умер двадцать лет назад. Сколько было друзей! Всех, как волной, унесло. Университет, экспедиции. Какая была огромная яркая жизнь…

Галина Михайловна закрыла глаза. В полусне рассматривала через микроскоп любимых «зверей» – планктон Чёрного, Белого, Баренцева морей. Прозрачные серебряные существа дивной красоты жили своей, для всех – непостижимой и таинственной, а для неё, специалиста, – абсолютно понятной жизнью. Галина Михайловна не осознавала, где находится – у друзей на кафедре эмбриологии беспозвоночных ЛГУ, или в своём севастопольском Институте морских биологических исследований, или в Москве, или на биостанции, или у дочки в Сироткино. Но какая разница, это совершенно неважно. Под веками у Галины Михайловны проплывали рыбы, нерестился радужный червь нереис, замерли оранжевые морские звёзды. Послышался голос Оли – длинными кудрями и тонкими руками дочь смахивает на офиуру. Галине Михайловне почти девяносто, Оле – семьдесят. Сегодня она целый день кричит с балкона: «Мальчики, остановитесь, Серёжа, Алёша!» У неё сильный голос, перекрывающий шум на улице. Она певица, вон запела. Что-то подгорает, а она поёт на весь двор. Останемся без обеда.

Гастон Мушабьер тоже слышал, как поёт дочь Галины Михайловны. Женщина стояла на балконе, на третьем этаже кирпичного многоквартирного дома. Из соседних окон шёл дым, подъезд разбило ракетой, через дыру было видно, что лестница обвалилась.

– Мы сегодня рано встали – чуть сошёлна землю свет;Роз и лилий мы нарвали, чтоб составитьвам букет.Все мы – бедные крестьянки, ваши верныеслужанки.Но всем сердцем, всей душою любим вас,графиня, мы!Любим вас! Любим вас! Любим вас, графиня, мы![12]Прекрасное сопрано заглушали автоматные очереди, уличный бой шёл возле дома певицы: Серёга пытался зачистить Лёху, а Лёха – Серёгу. Сорок лет назад в музыкальной школе № 1 посёлка Сироткино Ольга учила сольфеджио выдающихся Кондратюков. Она была их любимой учительницей. Каждое занятие Ольга превращала в праздник. Бетховен, Моцарт, Прокофьев, Мусоргский встали в ряд с самым прекрасным, что можно придумать: чаем, печеньем, звонким смехом, сверкающей брошкой на пышной груди.

Музыка должна была делать ребят счастливыми. Учительница превратила класс в тропический лес с гигантскими филодендронами, пальмами, папоротниками. Плющи и мощные лианы ползли по стенам, обвивали портреты композиторов в барочных париках, белых воротниках эпохи романтизма, пиджаках и фраках. Ольга тщательно продумывала наряды и каждый день украшала себя новой брошкой, наверно, у неё был этих брошек целый чемодан. Кондратюки с прочими юными музыкантами изучали «трёх китов», писали диктанты, пели, рисовали скрипичный и басовый ключи, даже сочиняли оперу. Это было их райское детство с любимой учительницей. А сейчас она не могла до них докричаться.

– Мальчики, прекратите!

С балкона Ольга призывала учеников помириться, вспоминала, как они поздравили её с шестидесятилетием, какие дивные розы подарили, брошку, бусы и ящик шампанского. Ей казалось, что сейчас её послушают и стрельба прекратится. Но Кондратюки её не видели, не слышали, оба были ранены, лежали недалеко друг от друга в разбитых квартирах. Оба бредили и не понимали, что так бабахает – миномёт или июльская гроза.

Ольга выступала в течение нескольких дней, потом у них с мамой закончилась вода – взрывом повредило коммуникации. Из полуразрушенного дома было не выйти – на месте лестничной площадки образовалась пропасть. Погода стояла жаркая, сухая, на дождь не было надежды. Певица умолкла, на балконе не появлялась, из квартиры нёсся крик Галины Михайловны: «Пить!»

Противоборствующие силы видели отчаянное положение женщин, но не предпринимали никаких попыток договориться об их спасении и временном прекращении огня. В генеральной битве за Сироткино царила полная неразбериха, личный состав формирований проявлял исключительную некомпетентность – неприятели перемешались друг с другом, как шахматные фигуры в партии пьяных гроссмейстеров, сами себя обстреливали, матерились, кричали, стонали, шептали на одном – великом и могучем – языке.

Ночью Сироткино накрыло сильнейшим артиллерийским огнём, было неясно, кто бьёт: наши, не наши? Восход явил миру растерзанный посёлок с дымящимися развалинами среди пыльных огородов с цветущей картошкой, которую можно уже подкапывать, мальвами, подсолнухами, огурцами, луком, капустой, лилиями и бархатцами.

Гастон никогда не видел такого количества трупов, он вспоминал стихотворение Рембо и убеждался в том, что убитые солдаты действительно очень похожи на спящих. Силы ВСУ заняли бо́льшую часть Сироткино, велась зачистка посёлка. Француз очень ловко бегал, пригибался и стрелял, в нём проснулся охотничий инстинкт. Убивая, он чувствовал поистине поэтическое вдохновение, ощущал себя настоящим мужчиной, почти генералом, а не «глистой в скафандре», как обидно обзывался Серёга Кондратюк.

Брата Бернара призвали разбирать завалы и выкапывать покойников в освобождённом районе Сироткино. Капуцин взял в напарники Чугункова, который отсиживался в фёдоровском храме под «Умягчением злых сердец», – командир не доверил ему боевые патроны и даже не пригласил поучаствовать в военных действиях в качестве пушечного мяса.

В Сироткино нежный голос позвал Чугункова сверху: «Голубчик, принесите воды». Задрав голову, потеряв кепочку, Чугунков увидел живую, 3D-Богородицу, заметался, нашёл пластиковую бутылку, нашёл колонку, подавал воду по спущенной верёвке, потом сложным путём через крышу пробрался в квартиру к певице и её вконец обезумевшей матери.

Глава 13

Alouette, gentille alouette,Alouette, je te plumerai.Je te plumerai la tête…[13]Французская детская песенкаВолонтёр Гастон Мушабьер, позывной Гиньоль, бегал с автоматом по Сироткино, кричал, почти командовал, Славик только диву давался – как преобразился на войне этот недотёпа! Серёга загибался от ранения и не мог заценить, как француз справляется с зачисткой освобождённых территорий, какие высоты боевого духа проявляет.

Несмотря на жестокие бои, в некоторых сироткинских квартирах были люди – не военные, мирные жители, которые не успели или по каким-то своим причинам не смогли сбежать из посёлка или хотя бы спрятаться в подвал. Было много старух и стариков – слабых, ничего не соображающих, таких как Галина Михайловна. Были собственники, опасающиеся за сохранность ковра, телевизора и прочего ценного имущества. Иван Яковлевич не смог вывезти библиотеку и дежурил с канистрами воды на случай пожара. Софья Петровна сказала, что сдохнет со своей коллекцией картин. Кто-то бухой спал крепким сном. Кто-то с похмелья хотел присоединиться к воюющим и для начала решил разобраться с соседом. Если бы Гастон понимал русский, то был бы сбит с толку местными жителями. Одни проклинали людей в форме ВСУ, другие кричали: «Ребята, мы вас ждали!»

Гастон – чумазый, усталый – подбадривал себя и камрадов песенками, шутками, прибаутками, подбегал к измотанным раненым бойцам, хлопал себя по бокам, словно петух – крыльями, и кричал: «Ко-ко-ри-ко!», то есть «Ку-ка-ре-ку!» по-нашему. Потом шли детские песенки, новые и старинные, например про вечный хоровод на Авиньонском мосту, песенка про блондинку, с которой так хорошо спать, про почтальона, который зашёл в картонный дом, сломал себе нос, пришил его золотой ниткой, но кончик носа всё равно улетел, однако был пойман реактивным самолётом.

На окраине Сироткино – возле музыкальной школы, в парке с обелиском павшим героям Великой Отечественной войны, – велась перестрелка. Лёха Кондратюк нашёл в себе силы переместиться в школьное здание, в кабинете директора приказал устроить огневую точку с пулемётом, в репетиционный зал с занавесками-маркизами вкрячить миномёт и приготовился с товарищами держать оборону.

Вокруг Гастона сама собой образовалась группа бойцов, готовая к штурму и захвату музыкальной школы. Гиньоль не боялся близости смерти, которая махала косой среди грохота и задымления, его не смущал вид развалин и мертвецов. Он чувствовал необыкновенную лёгкость в теле и мыслях и думал, что в предках у него наверняка был какой-нибудь великий то ли испанский, то ли французский полководец. Гастон уверенно вёл огонь на подавление противника, умело распределял бойцов для штурма, руководил перегруппировкой, давал команды отряду поддержки: «Ослепить! Полностью изолировать! Защитить! Прикрыть! Готовиться к замене!» Финский инструктор Пекка, весной тренировавший Гастона в группе с польским бухгалтером, румынским электриком и латвийским продавцом бытовой техники, был бы очень доволен.

На подступах к школе Гастон решил распугать врагов «Марсельезой» и заголосил: «Вперёд, сыны Отечества! День славы уж настал! Тиран кровавый флаг свой Против нас поднял!» Сквозь треск и эхо перестрелки в ответ пробился сильный голос. На чистом окситанском кто-то спел про миндальное дерево, покрытое бутонами, белыми, словно бумага, и про возлюбленных, коих не увидеть из-за высоких гор. Услышав гимн родного Лангедока, доносящийся «с другой стороны баррикад», Гастон оцепенел от изумления. Грохнуло очень сильно. Взрывная волна опрокинула Мушабьера, на полчаса он погрузился в глубокий обморок. Очнувшись, понял, что захлёбывается блевотиной.

– Нэ стриляйтэ, це мий друх, француз, обминяетэ його на Ваню! – запричитал знакомый голос.

Кто-то повернул Гастона набок, обшарил карманы, забрал автомат. Сознание убегало, его догоняла французская речь:

– А корсер, корсер е дми!

Что значило: «На каждого корсара найдётся управа».

– Вин из доставкы, людэй годував!

– А шак фу, са марот!

«Каждому дураку своя погремушка!»

Гастон разлепил глаза, но никого не видел: из-за контузии зрение погасло.

– Вин помырае?

– Сан дут. Амур э мор? Рьян нэ плю фор.

«Несомненно. Нет ничего сильнее любви и смерти».

– Я никого не люблю и умирать не собираюсь, мне ничто не грозит, – заплетающимся языком промямлил Гастон.

Невидимый франкоязычный человек рассмеялся:

– У тебя нет выбора, старина. Придётся распроститься с этим миром. Но не сейчас. Ты ещё пригодишься. Микола считает, что можно тебя обменять.

– На кого?

– На Ваню Сурикова.

– Ты француз?

– Да.

– Что ты здесь делаешь?

– Я помогаю тем, в кого ты стреляешь. Это значит, что ты мой неприятель, хоть и соотечественник.

– Как тебя зовут? Я ни хрена не вижу.

– Подлечим! Подлечим и обменяем. Мой позывной – Катар. Ребята, сюда!

Несколько рук подхватили Гастона Мушабьера. Вскоре он оказался в подвальном помещении сироткинской музыкальной школы № 1. Сражение в посёлке утихло, видимо, с обеих сторон были большие потери. Бойцы Лёхи Кондратюка заняли выгодную позицию, атаковать их в лоб не было смысла. Все испытывали снарядный голод, ждали, когда подгонят боеприпасы и дополнительную артиллерию.

Глава 14

Сир, знайте, мне не без трудаДалась езда туда-сюда:Не говоря уже о риске,Обширен край, концы не близки…[14]Роман о ЛисеВ течение нескольких дней Гастон не мог восстановить зрение и координацию движений. Чьи-то маленькие руки трогали его лицо, поднимали голову, давали пить, меняли под тощим задом грязные полотенца. Звучал певучий голос, непонятная Гастону русская речь, потом внезапно – зудёж варгана, утробно-горловые стоны, похожие на волчий вой и крик какой-то неведомой птицы. Было ясно, что за пленным французом ухаживает женщина. Гастон, ничего не видя, успел ухватить и поцеловать пальцы, но они резко отдёрнулись.

Вскоре вернулось зрение, силы в руках и ногах. Француз смог сесть и даже встать. Женщины не было, зато появился старый знакомец Микола, он кормил Гастона гречкой и водил в нужник.

Пришёл Катар. Это был огненно-рыжий мужчина с румяным весёлым лицом, длинными кудрями, острым носом, изящными усиками и вандейковской бородкой. Оказалось, они жили в одном департаменте, в соседних городах, нашли кучу общих знакомых.

– Как ты здесь очутился? – спросил Мушабьер.

– Ты, наверно, думаешь, что мы на краю света. Но сейчас это главное место на земле, центр мироздания. Господь привёл меня в Донецк несколько лет назад. Воюю здесь, был дважды ранен. Меня даже расстреливали! Притворился мёртвым, потом отполз. Я решил встать на защиту свободолюбивых людей, которых душит мировое сообщество. И ты вместе с ним.

– Надо же. Мне казалось, что это я встал на защиту свободолюбивых. Как всё шатко и относительно. Почему ты Катар?

– Меня так прозвали в отряде. Я смотрю на вещи как катар. Я за свободу, против тоталитаризма.

– Тогда и я – катар.

– Для наших ты фашист.

– А ты тогда – рашист.

– Катар я, катар! Мы тут в обороне.

– Это мы в обороне. Что же в тебе катарского, добрый человек?

– Да всё. С детства повёрнут на истории, изучал Альбигойские войны, на развалины Монсегюра могу с закрытыми глазами подняться. И вообще, скажу не таясь: я – вернувшаяся на землю душа проповедника Гийома Белибаста, меня сожгли в четырнадцатом веке.

– Как это?

– Белибаст в меня переселился, наша общая душа должна пройти специальный путь к Богу. Видишь ли, на одну душу отводится несколько тел. Тебе никогда не казалось, что ты уже кем-то был? Прапамять не включалась?

– Возможно. Даже не знаю, что сказать. Кружится голова.

– Не шевелись, а то сблюёшь. Лежи спокойно. В мире идёт битва между архангелом и злым драконом, я принял сторону добра, вот в вас стреляю.

– Ты хорошо подумал?

– Нет у меня сомнений. Ну сам посмотри – был Евромайдан, Украина решила вылезти из-под России, так?

– Ну, так.

– Страна боролась за свободу.

– Типа того.

– На востоке всё раскололось, возникло самопровозглашённое государство, которое тоже хочет быть свободным. Что Украина делает?

– Что? Прости, башка трещит.

– Давит чужую свободу. Бомбит. Жестоко бомбит.

– Кого?

– Детей. Стариков и детей.

– Да что ты говоришь! Это не спекуляция?

– В смысле?

– Может, кто-то детьми и стариками прикрывается, а под шумок свои торговые дела устраивает, сферу влияния расширяет?

– Сам додумался?

– Брат Бернар такое говорит.

– Это ещё кто?

– Банкир. То есть странствующий монах. Мой друг. Абсолютно чистый человек.

– Он-то что на Донбассе забыл?

– Разбирает завалы, оплакивает умерших. Хочет стать святым.

– Зачем это ему? Разве он не знает, что на небе больше радости от одного раскаявшегося грешника, чем от девяноста девяти святош? В нашем отряде есть удивительный человек, позывной – Икона. Он тоже монах или готовится пойти в монахи, я не понял. Так вот, он очень скромный, в святые не лезет, спокойно делает своё дело.

– Псалмы поёт?

– Да нет, воюет во славу Божию. В него стреляют, он падает, встаёт и идёт. Опять стреляют, опять падает, опять встаёт и идёт. Это производит впечатление. Немолодой. Офицер советской армии, той, которой уже нет. Из Костромы, это город на Волге. Приехал сюда по зову сердца. «Лучше убить дьявола прежде, чем он убьёт тебя» – помнишь такую поговорку? Это про него. У Иконы всё чётко: стреляя в вас, он противостоит князю тьмы.

– Ага, а с нашей стороны кто-то видит в такой «иконе» ухмылку Сатаны. Катар, я далёк от церкви, меня воспитывал на Рембо и Бодлере дядюшка-анархист. И вообще, я всю жизнь ходил молиться на рынок – колбасам и паштетам. Мой любимый писатель – Рабле.

– Я думал – Сервантес.

– Наверно, оба во мне сидят.

– Гаргантюа в теле Дон Кихота? Слепой романтик и приземлённый обжора?

– У обжоры от стресса и недоедания волосы выпадают, вернусь лысым, дети не узнают. Откуда ты черпаешь уверенность в своей правоте? Почему защищаешь тех, кого считают еретиками, тьфу, террористами?

– Мало ли кто что говорит. От еретиков слышу! Мне легко понять граждан любой самопровозглашённой сеньории, то есть республики, потому что когда-то я сам ратовал за свободу, и меня за это сожгли. Хочешь быть независимым – не дави и не души других. Я так полагаю. Это будет честно. Только так. Ты, конечно, можешь мне твердить про своды законов, но я их не признаю, там всегда ловушка. Они вроде как созданы для облегчения нашей жизни, а на самом деле лишний раз всё запутывают. Догмы, каноны – тюрьма для души, подавление воли и разума. Я вот что скажу: человек имеет право быть свободным, но при условии, что не станет нарушать свободу других, – вот заповедь, единственное требование, единственное условие для нашего спокойного земного существования. Очень просто.

– Я не великого ума, но сдаётся мне, что мыслим мы с тобой односторонне, примитивно и никому здесь не поможем. Вот бы стать жаворонком или соколом, взлететь с утра над полем боя и увидеть всё в полной мере, в правильном ровном свете, сверху, а не из окопа. Возможно, станет ясно, что эта война замешана на общих ошибках и взаимных нарушениях свобод. С синьорией самопровозглашённой дело нечисто. Почему народ оттуда схлынул? Только из-за бомбёжки? А может, там разбойничал кто: воспользовавшись всеобщим замешательством, добро к рукам прибирал, нечаянной властью упивался, беспредельничал. Но после контузии я ни в чём не уверен и плохо соображаю. Тупые мы и агрессивные.

– Ты в стане врага и боишься, что тебя сожгут, прости, расстреляют. Поэтому трусишь и сомневаешься. Среди своих так бы не говорил, всё для тебя было бы однозначно.

– На кого вы меня обменяете?

– На брата нашей санитарки.

– Это она обо мне заботилась? Какая милая женщина.

– Ты ей ненавистен, она бы с удовольствием перерезала тебе горло. Хочет тебя подремонтировать, чтобы соответствовал обменному курсу. Надеется, что брат живой. Ты видел пленных?

– Пленные были, но я не приглядывался. Шёл вперёд, как Карл Великий на Кордову, стены громил, повергал твердыни башен.

– На детскую школу ты шёл.

– Ну так ты же её оккупировал.

– Ладно, спорить с тобой бесполезно.

– Как вы будете меня менять? Надо во французское посольство запрос сделать?

– Ещё чего, зачем усложнять. Лёха позвонит Серёге, если тот ещё не умер. Договорятся.

Гастон не поверил своим ушам:

– Они что, перезваниваются?

– Ну, не каждый день. Изредка – чтобы решить организационные вопросы и пожелать друг другу смерти.

Катара позвали, Гастон остался наедине со своими мыслями. Закрыв глаза, бродил по родному рынку. Он вырос среди этих мраморных прилавков с щупальцами, раковинами и удивлённо открытыми рыбьими ртами, среди корзин с артишоками и лопающимся «Бычьим сердцем», под гирляндами колбас, под тусклым взглядом свиней – в витринах были выставлены отрубленные головы, вокруг в лотках – салаты и винегреты из мозгов и щёчек.

Впервые за своё военное лето француз почувствовал, что хочет домой – завалиться с детьми на засыпанный чипсами диван, смотреть весь вечер мультфильмы, потом под нежной луной и перемигивающимися звёздами сделать несколько затяжек качественной марихуаны, купленной в «Биотравах». Этот магазинчик открылся в 2020 году недалеко от дома Мушабьеров. Гастону, который сразу туда зачастил, предложили постоять за прилавком, принести пользу людям, поторговать чудодейственными средствами от стресса, боли, бессонницы, артроза и ожирения.

«Почему я не пошёл работать в „Биотравы“? Зачем я здесь? В кого стреляю? А вдруг Катар дело говорит и Лёха Кондратюк имеет право на существование? Вот и брат Бернар скептически ко всем относится, жалеет лишь умерших, а к живым симпатии не испытывает, для него мы все – одураченные слуги Сатаны, – думал Гастон Мушабьер. – На пляже сейчас весело. Дети строят замки из песка и ракушек, разносчик продаёт разноцветное мороженое и булки с шоколадом. В лесу пахнет горячей смолой и цикады орут».

Пока контуженный рассматривал внутренним взором лангедокские панорамы соляных розовых заводей и синей морской полосы с белыми фовистскими мазками, обозначившими то ли блики южного солнца, то ли надутые паруса, Катар наблюдал через оптический прицел за странной процессией, приближающейся к музыкальной школе. Очкастая женщина в длинном платье размахивала белым флагом, рядом с ней шествовали геральдические звери – волк, вепрь и единорог. Катар крепко зажмурился, дёрнул себя за серьгу в ухе, чтобы «развеять чары, нависшие над мозгами».

Перед защитниками школы стоял брат Бернар. Он держал палку с трусами от Кельвина Кляйна, в мирное время придававшими капуцину стиль и обеспечивавшими непревзойдённый комфорт, а сейчас вопиющими о необходимости переговоров и соблюдения Женевских конвенций. Справа от монаха был Остап, слева Регина, впереди у ног злобно и трусливо рычала Жужа. Брат Бернар пришёл спасать Гастона.

Глава 15

Снимайте мантию свою,Не то, клянусь святой Мадонной,Узнаете мой гнев законный…[15]Фаблио. О бедном торговцеНаступление ВСУ на Сироткино спровоцировало жестокий артиллерийский огонь со стороны армии ДНР. Имение Бороха было разбито. Брат Бернар отправился туда взглянуть, не надо ли кого откопать, отпеть, оплакать. Нашёл мёртвого фермера, разорванные туши коров, нескольких калек при последнем издыхании и живых козла, коня, свинью и Жужу. Корешок щипал траву возле лежащего хозяина, Борох закатил глаза, насекомые ползали по ним и жужжали на прощание небесную «Металлику».

Остап сказал капуцину, что очень устал, хочет спать, морально вымотан, душевно опустошён и не в силах больше нести ответственность за Регину.

– Возьми нас с собой, без тебя погибнем.

– Мне надо быть в Сироткино, а там стреляют.

– Так везде прилёты, где спастись – не угадаешь. Сдашь нас какой-нибудь бабушке в подвал. Война закончится, мы вылезем и будем жить дальше.

Брат Бернар повёл свинью и Остапа, за ними, скуля, увязалась Жужа. Кореш остался с Борохом.

В Сироткино капуцин узнал, что Гастон попал в беду: бойцы теробороны видели, как враги куда-то потащили живого, но бесчувственного Гиньоля. Бернар поспешил на помощь другу – его можно было вызволить в рамках обмена пленными, в конце концов, выкрасть или выкупить. Звери были с ним, потому что бабушку в подвале не нашли.

Поздоровавшись с монахом по-французски, Катар непочтительно заглянул ему в капюшон, задрал и стянул через голову рясу, обшарил карманы штанов, нашёл сигареты, молитвенник, кусок сахара для свиньи, чтобы шибче бежала, мобилу и документы, которые тут же отобрал.

– Что ты здесь делаешь, блаженный?

– Тружусь в поте лица. Отдай рясу.

– Забирай своё тряпьё. Исповедуешь? Отпускаешь грехи? Лечишь больные души?

– Куда мне. Выкапываю умерших.

– Каких?

– Разных. Завёрнутых в ковёр или в клеёнку. Или незавёрнутых, просто в одежде. Из земли достаю, из-под кирпичей.

– Зачем?

– С целью установления личности. И чтобы мёртвые рассказали о преступлениях живых.

– Не боишься, что покойники станут лжесвидетельствовать? Руки покажи. Стигматы проковырял себе гвоздиком?

– Думаю, сами откроются.

– Не откроются. С той стороны, откуда ты пришёл, восемь лет летит по мирным людям.

– А от вас туда не летит?

– Тут люди хотят покоя.

– Так ведь и там устали.

– Не похоже, что устали. Не признают, бомбят, уничтожают. Для меня это святая земля, здесь я нашёл высший смысл существования. Победа Майдана породила Русскую весну на юго-востоке моей души.

– И разгул бандитизма.

– Тебе не понять, святоша. Я приехал сюда строить Новороссию – ту самую, от которой отказались, подписав предательские соглашения. Её отменили, но не в моём сердце. Я ставлю прочный фундамент, здесь воссияет Новый Иерусалим.

– Ничего, что песок, цемент и щебень с человеческой кровью мешаешь? Многовато жертв на алтарь твоего высшего смысла. Не знаю, что именно ты сляпаешь, но уверен – к Христу это здание не будет иметь никакого отношения.

– Откуда ты взялся такой умный?

– Я швейцарец, из кантона Фрибур.

– Ах вот оно что. Там до недавнего времени женщин живьём сжигали. Не говори никому, что ты из Фрибура.

– Ты про Катильон?[16] Её реабилитировали. Сам-то из каких краёв?

– Из Безье. Я – катар. Позывной Катар, и сам по себе катар. Вы, церковники, меня как еретика сожгли. За свободомыслие и союз с дьяволом.

– Мне очень жаль.

– Говори, ты – шпион, террорист, провокатор? Зачем явился и трусами машешь?

– Я пришёл за Гастоном Мушабьером.

– Он убийца.

– Цену набиваешь? Обычный солдат. Имеет право на снисхождение. Это я во всём виноват. Слабо молюсь.

– Так поддай жару. Животные пусть в саду погуляют, а ты иди за мной.

Катар отвёл капуцина в кабинет с роялем, выбитыми окнами и засохшими лианами вокруг портретов набычившегося Бетховена и красноносого, явно подвыпившего Модеста Петровича Мусоргского. Послышался крик, стон – в одном из классов был устроен госпиталь, туда притащили раненых.

– Это не Гастон, у него лишь контузия. Не думай, что мне людей не жалко. Я не фанатик, не маньяк, не душегуб. Но ясно вижу – добро на этой стороне. Здесь люди защищают своё, кровное – культуру, землю, традиции.

– Посмотри на результат – сколько горя. В топку культуру.

– То есть – всё сдать?

– Я выкопал десять детей и, скажу тебе по секрету, достиг некоторой святости, с высоты которой могу трезво оценивать происходящее. Ответственно заявляю: твой проект под названием «Новороссия» обречён на провал. Может, он на небе состоится, но уж точно не на этой земле, пропитанной несчастьем. Над всем, что воздвигнут на могилах и пепелище, будет проклятие. Слетятся коршуны, начнут делить добычу, простому человеку, который за правду свою боролся, ничего не достанется. Вырвут у него победу, отнимут землю, унизят, посмеются. Не станет он здесь хозяином.

– Чёрные мысли мизантропа и русофоба. Возможно, ты прав, и я обрету мою Новороссию лишь посмертно. Но небеса меня уже вознаградили – я встретил даму сердца. Красавица Алтын – мой военный трофей.

Снова раздался крик.

– Ну а как в целом смотришь на вещи, монах? Зачем мировые бойни?

– Сам знаешь – дьявол гадит.

– Почему сверху на него не цыкнут?

– Я человек тёмный, но могу предположить, что Господь связывает с войной свои цели, которые должны быть достигнуты.

– То есть, как водится, с Его подачи это безобразие?

– Нам испытание.

– У попов на всё один ответ – что семьсот лет назад говорили, то и сейчас бубните.

– Так ведь человек не меняется. Оружие совершенствует – это да. А в остальном – всё те же семь грехов. Господь проверяет нас на прочность.

– Хорошо, жди здесь и молись, чтобы наши души отправились в рай.

Глава 16

Вдруг ещё один пьяный отбежал от забора, держа обеими руками куртку, словно плащ матадора. Он хотел поработать с быками.

Э. Хемингуэй. ФиестаГастон стонал во сне, хотелось подняться, открыть глаза, чтобы прогнать наваждение, но он не мог пошевелиться. Тело сковал паралич, в жаркой пустыне наглый великан размахнулся дубиной и врезал Гастону по уху. Бедняга отключился на миг или долгие годы – болезнь упразднила все мерила существования объектов: пространство свернулось в бараний рог, не было прошлого, настоящего, будущего, торжествовало безвременье.

Контузия напоминала о себе тяжёлыми приступами, когда дико стучало сердце, руки и ноги немели, потом непроизвольно дёргались, словно деревянные конечности марионетки в руках неопытного, запутавшего нити кукловода.

Очнувшись, Гастон увидел Чёрную Сибирь. Над ним склонилась молодая женщина, очень похожая на дядину скво, ту самую, которая бросила старого поэта, накликав на Мушабьеров экзистенциальную тоску и разрушительную душевную хворь, от которой дядюшка пытался спастись в алкоголе, а глупый племянник – в войне.

Не мигая, девушка смотрела на больного тёмными, бездонными глазами, лицо было абсолютно неподвижно. Гастон вспомнил азиатские маски в этнографическом музее, а также гастроли театра Но с историей про печальных женщин и слепого.

Видимо, это была та самая санитарка, которая хотела перерезать ему горло, но лечила и берегла, чтобы обменять на брата.

Француз очень убедительно объяснил девушке, что обмен состоится, он отправится к своим, чтобы дальше бегать и стрелять, а она сможет обнять родного человека. Санитарка на сказанное никак не реагировала, у неё были наушники, доносилось ритмичное стрекотание – видимо, рэп.

Крутым высоким лбом, широкими скулами и ноздрями, упорным, но при этом ничего не выражающим взглядом девушка походила на какое-то парнокопытное, на бычка.

Снова закружилась голова. В упадке сил Гастон закрыл глаза и погрузился в нахлынувшие воспоминания о давней, детской поездке в Арль. Там на арене тоже были бычки, причём очень опасные. В пятницу была коррида с матадорами и мокрыми от крови бычьими боками, в среду и четверг – шоу с разетёрами, ловкими парнями, которые не ранили животных, однако очень рисковали сами: дразнили, злили, бегали вокруг разгневанного зверя, срывая с его рогов, ушей бумажные цветы и ленты.

Тогда Гастону было десять лет. Папа и дядюшка отказались смотреть «кровопролитие», пошли пить анисовую, а вот мама, подхватив сына, заняла лучшие места в амфитеатре и с большим удовольствием горящими глазами следила за дикими догонялками, всплёскивала руками в элегантных кожаных перчатках, ахала, кричала. Мальчику было странно видеть мать, обычно холодную и суровую, в таком восторженном состоянии. Он думал о том, что две тысячи лет назад похожая аристократическая мама с таким же, как он, худым и впечатлительным мальчиком, не в силах сдерживать себя, визжала, наблюдая бег колесниц или бой голых борцов.

«Как же звали того чёрного быка, старого злюку в розочках и лентах, который вышел на сцену под пронзительный зов трубы и принялся рыть землю копытом? Астерион? Ураган? Эгоист? Кивал, хрипел, ревел. Великолепный боец, настоящий артист. Почти Питер О’Тул в роли Генриха II. Кинулся на разетёров. Все они в белоснежных костюмах – если прольётся кровь, будет эффектно. Разлетаются, словно мухи, встревоженные тесаком мясника. Возвращаются, навязчиво кружат, уже совсем близко! Самый ловкий разетёр срывает цветок с грозной башки. Бык кидается на наглеца, кажется, что рога вот-вот вспорют белую рубашку, но парень перепрыгивает через барьер, отделяющий поле битвы от зрительских рядов.

Зверь в ярости, а разетёр снова на арене. Смельчаки опять подбираются к быку, хотят отнять оставшиеся розы, дразнят, мучают, убегают… Сейчас я слишком стар, чтобы записаться в разетёры. Зато участвую в настоящей войне. Мама, спасибо за яркое детство. Твой сын – в тебя, в благородных Арбуэсов… От Мушабьеров у меня лишь тоска и депрессия, ну их! Мне нравятся риск, сила духа, порыв. Теперь вся моя жизнь – адреналин, коррида и энсьерро. Как жаль, что я бездарность, написал бы поэму про быка. Или про Донбасс».

Самое яркое воспоминание Гастона: бык вслед за разетёром перемахнул через барьер и вот несётся по кругу в том пространстве между первым рядом и ареной, куда из предосторожности пускают только молодых и ловких мужиков. Те прыгают, бегут, пытаются спастись. Шоу в разгаре, все орут. Гастон с мамой сидят высоко, им ничего не грозит, можно спокойно наслаждаться зрелищем. Никто не ранен, не погиб. Бычка загоняют обратно на арену. Труба возвещает конец выступления, Дьябло или как его там мгновенно стряхивает образ инфернального убийцы, превращается в послушную скотину и мелкими шажками быстро покидает поле боя.

– Её зовут Алтын, она из Хакасии. Когда закончится война, поеду к ней в гости. Она живёт у чёрта на куличиках, там дремучие леса, трескучие морозы и бескрайние степи. – Санитарка ушла, вместо неё нарисовался Катар.

– Красивая девушка. Напомнила жену покойного дяди. Та была с Аляски. Дядя встретил её на Арктических зимних играх. Щуплая, малорослая, запросто таскала на спине брёвна, которые здоровые мужики с трудом поднимали. Дядя обзывал её Чёрной Сибирью – в стихах у Бодлера есть такой образ.

– Меня возбуждают женщины с плоскими, застывшими, ничего не выражающими лицами. Особенно такие, как Алтын, – не то чтобы дикие, а живущие в своём таинственном мире. В ней соединилась русская и монгольская кровь. Глаза получились слишком большие, распахнутые, тёмные, будто лесное озеро, а должны быть узенькие, как лепестки. По их поверьям, большие глаза – несчастье для женщины: в них запрыгивают бесы и бедняжка сходит с ума. Алтын, конечно, со странностями… Я бы на ней женился. Правда, у меня уже есть семья, дети, но это неважно, Белибаст тоже был двоеженец.

Она ни одного английского слова не знает. Я специально ради неё скачал учебник по хакасскому. А русский давно учу. Не так уж это и сложно. Произношение пока не даётся и падежи. Ещё исключения. Иногда кажется, что русский состоит из исключений. У меня своя методика – изучаю языки с помощью песен, всё неплохо запоминается. Правда, мои любимые русские певцы все как один против этой освободительной войны. Представь себе: годами с утра до вечера крутишь в голове важнейшие слова, дорогие сердцу мелодии и вдруг узнаёшь, что тот, кто их написал, тебя не поддерживает, можно сказать, категорически осуждает. Как с этим жить? Надеюсь, они передумают. Поймут, что к чему…

Что же вьюга, наливай,Выпьем время натощак.Я спою, ты в такт пролайО затерянных вещах[17].У меня был друг из Бретани, очень любил всё русское. Много путешествовал – по Алтаю, на Камчатке. Собственно, он меня в Россию затащил, мы в начале века на Белое море ездили, там карликовые сосны, муравьиные дороги, поморские кладбища и сплошные места силы. Этот Поль влюбился в девушку из Петербурга, красивый был роман, но недолгий, не сложилось у них. Поль решил покончить с собой, застрелился на пляже в Сен-Мало. В прощальном письме просил никого не винить, а на похоронах включить песню Шевчука. Я тоже хочу, чтобы меня закопали под «Русский альбом» БГ, а он донатит Украине. Вот как с этим жить?

– У моего украинского друга похожие переживания, несостыковка. Он считает, что надо вытравить из Украины всё советское, московское, при этом ностальгирует по старым стихам и кинематографу. Вырос-то в СССР.

– Наверно, в прошлой жизни был членом Политбюро. А я в одиннадцатом веке, до моих катарских приключений, служил послом, из земли русов привёз королю Генриху невесту Анну, дочку Ярослава Мудрого. В четырнадцатом столетии по торговым делам был в Твери, видел, как монголы на пару с московским князем сожгли весь город, потом ездил в Золотую Орду, потом оказался в монастыре у Сергия Радонежского. В 1787 году сопровождал императрицу Екатерину во время её грандиозного вояжа по Крыму, ну а сейчас на стороне Москвы воюю. Здесь, на Донбассе, я пытаюсь обрести то, что утратил в моих прошлых жизнях. В донецких реках и озёрах, бывает, вижу отражение небесного города. Однажды на закате он встал над водой – прекрасный, сияющий. Лёха Кондратюк говорит, что это град Китеж. Знаешь про такой? В Китеже жили на редкость благочестивые христиане. Когда на город решили напасть татары, люди принялись изо всех сил молиться, и Богородица спрятала его, опустив на дно озера. Китеж стал невидимым, но некоторые молитвенники могут его приметить в тумане, в облаках. Лёха не видел, только оперу слушал. Но Китеж-град где-то на Волге и показывается утром. Здесь на красном закате я вижу Небесную Новороссию, мой Новый Иерусалим. Когда-то я оттуда вышел, а обратную дорогу забыл, потерял. Теперь ищу с катарской молитвой и оружием в руках. Не найду, так построю. И отведу туда Алтын. Ты рубишься?

Гастон снова погрузился в полусон. В дрожащем жарком воздухе плыл белый гроб, поддерживаемый сильными плечами. В 2020-м в Камарге хоронили разетёра, погибшего во время представления с быком. Покойника провожали под музыку Бизе. Амфитеатр гремел аплодисментами. Гастон знал этого парня и страшно завидовал романтической смерти, театральному прощанию, вниманию прессы. Наш волонтёр и сам не раз участвовал в забегах, но не на арене – туда его, долговязого слабака, не пускали, а в загонах, которые устанавливались на улицах и площадях. Сквозь решётку ограды мог просочиться и подразнить смерть каждый. Быки мчались, перед ними бежала толпа местных безумцев и туристов. Зрители ждали, когда же бык кого-нибудь поднимет на рога, желательно – толстого американца.

– Она приехала сюда с братом Ваней. У них русская фамилия Суриковы, хотя внешность монголоидная, всё как я люблю. Великая степь. Красавцы. Живут в избе, уже не кочевники, но их прадедушки с гиканьем носились на выносливых, морозоустойчивых лошадках. Наши Суриковы в родстве с известным живописцем, который жил в царской России, писал мощные исторические полотна. Их общий предок нёс казачью службу на границе с Монголией. Хакасы русскому царю ясак платили, а тот их защищал от набегов джунгар.

– Надо же, всё возвращается.

– Что к тебе вернулось?

– Бодлер, Буццати. Читал «Татарскую пустыню»? Фильм смотрел?

– Не читал и не смотрел. Давай я лучше про Алтын расскажу. Она не даёт мне покоя. С Ваней мы общались через Гугл-переводчик, разговорчивый открытый парень, в отличие от сестры. Показал мне кучу фотографий их посёлка, дома, бабушки. Ребята совсем молодые, Ване двадцать, он по доброй воле пошёл воевать. Не сам додумался, родные и близкие подсказали. У них сосед – настоящий шаман. Ест мухоморы, беседует с духами, даёт умные советы. Сестра на год старше брата. Решила одного не отправлять, вместе ехать и следить, как дела складываются. Девушку сначала не пускали, нужно было специальное разрешение, чтобы находиться в зоне боевых действий. Но вдруг всё уладилось. Видимо, сосед нужную бумагу нашаманил. Либо сама наколдовала, у неё к этому делу способности.

– Как наколдовала?

– Уж не знаю.

– Какие способности?

– Думаю, со временем Алтын Сурикова станет сильной шаманкой. Я наблюдал, как она раненых спасает, это удивительно. У неё есть бутылка с мухоморной настойкой, я не пробовал, но знаю, что сама пьёт и больных угощает. Помнишь живую воду в сказках? Я уверен, что она мухоморная. Своими глазами видел калек, которые через полтора часа после лечения пошли в атаку, затрофеили несколько единиц бронетехники и поймали вражеский квадрокоптер голыми руками.

– Признайся, что тоже глотнул.

– Ещё Алтын лечит ультразвуком. Мёртвых на ноги поднимает.

– Немецкий аппаратик у неё?

– Да откуда? В горле свой природный аппаратик. Ты ведь слышал её хоомей, она тебя лечила. Повторяю – не из сострадания, ты ей враг. Для брата, всё для любимого младшего брата. Её хоомей не какой-нибудь там любительский, а настоящий, шаманский, целительный. Он в космос уводит, туда, где нет пространства и времени и вообще всё другое. Там ни одна теорема не работает. Другие смыслы, другие ценности. Алтын поёт голосом камня, ветра и древнего батыра. Это удивительное представление: насупится, замрёт, уйдёт в себя. Молодая женщина на глазах превращается в старика. Может несколько часов в трансе находиться. Ваня сказал, что от её хоомея птицы падают. Я хочу затащить её в постель.

– Не боишься?

– Чего мне бояться? Колдовства?

– Прочитает твои непочтительные мысли, рассердится.

– Не боюсь. Она же видит, что я ей не враг. Алтын доверчивая, наивная, но в то же время знает нечто совершенно мне недоступное. Мои катарские предки сказали бы, что она одержима дьяволом. Обратить её в христианство не получится.

– Ты действительно веруешь?

– Ну конечно. А что бы я здесь делал, если бы не веровал? Говорю же, меня в Донбасс привели поиски Нового Иерусалима – места, где торжествуют любовь и справедливость. Я много путешествовал, видел разных людей, разные страны и с уверенностью могу сказать: мир загажен злом, и вся надежда на Новороссию, которая воцарится там, где мы сейчас воюем.

– Кто бы мог подумать. А Славик уверен, что Киев – Новый Иерусалим.

– Это кто?

– Да мой украинский друг, любитель советской поэзии.

– Нацист?

– Сложно сказать, я запутался, ничего уже не понимаю. Прости, опять головокружение. Таз под кроватью.

– Вот тебе таз. А красотку Алтын я обязательно завалю. Возьму быка за рога.

– Ты с ней поосторожней. У меня дядюшка так пропал. Влюбился, не сложилось, спился. Возвращайся к своей французской жене.

– Там видно будет.

– Помнишь балладу про герра Маннелига? Троллиха прикинулась красавицей и соблазняла рыцаря. Тебе нужна христианка.

– К сожалению, Алтын пока меня не любит. Она обычная современная девушка в наушниках, но через неё в наш мир заглядывают предки. Как раз мой случай… Суриковы впервые оставили родной край, никогда так далеко не заезжали, из больших городов только Абакан видели, там у них театр. Ваня – хороший мальчик, живо интересуется прошлым, мне это близко. У него есть карта заброшенных шахт, золотых приисков, обещал сводить на экскурсию. Весёлый, всему удивляется, «ещё несмышлёный, зелёный, но чуткий подсолнух»[18]. А из Алтын слова не вытянешь. Очень сосредоточена. Бабушка ей велела искать и ликвидировать фашистов.

– Она нашла?

– Пока нет. Смотрит на пленных, бракует, как определяет – фашист не фашист, непонятно. Пьёт свою настойку и просит духов показать настоящего фашиста. Вот к тебе приглядывается.

– И что?

– Ты ей неприятен, как и любой солдат вражеской армии, но на полноценного фашиста, кажется, на тянешь.

– Разумеется! Я же француз, наш народ сражался против нацизма за свободу и равноправие.

– Тогда зачем сюда полез душить чужую свободу?

– Прости, я защищаю чужую свободу.

– Мы это уже обсуждали и остались каждый при своём мнении. Ты ведь недалеко от Аржелеса живёшь. Кто устроил испанцам концлагерь на двести тысяч человек? Наше французское правительство. Люди бежали от фашистского режима Франко. Как мы им помогли? Для начала за колючую проволоку отправили. Тебе нравится Пиф?

– Какой? Я только собаку знаю из комиксов.

– Я про него и говорю. С Пифом выросло несколько поколений французов. Его придумал испанский республиканец Хосе Кабреро Арналь. Он в немецком концлагере сидел, а до этого в нашем – для интернированных. В новейшей истории Франции много неприятных моментов, о которых хотелось бы забыть: сотрудничество с Гитлером, заискивающий Петен. Да, было потом Сопротивление, были Сент-Экзюпери, Ромен Гари, Сартр, Камю, Арагон и прочие порядочные люди, но многие наши спелись с фашистами, и я не знаю, как бы ты себя вёл, скажем, в сороковом году.

– А в себе уверен?

– Абсолютно. Меня бы гитлеровцы гильотинировали, как сестру Ремарка. Сейчас Франция поставляет оружие режиму, который бомбит и убивает мирных жителей. Мне стыдно за свою страну.

– Позволь, а русское оружие что делает? Кого откапывает брат Бернар?

– Слышишь варган? Это Алтын играет твоему другу. Капуцин пришёл за тобой.

– Брат Бернар – героическая личность и святой человек.

– Ему ничто не грозит, побудет в обменном фонде. Лишь бы с Ваней Суриковым всё было в порядке. Сейчас затишье, ведём переговоры. Я обещал Алтын вызволить Ваню. Думаю, ради брата она захочет меня полюбить.

Глава 17

Молодая кровь в груди горяча —Руки просят стального меча.Кажется низким любой хребет —Тяжести лет на плечах нет[19].Сказание «Албынжи»Алтын действительно искала фашистов и нацистов в каждом захваченном, то есть освобождённом населённом пункте Украины. Вглядывалась в лица мирняка и пленных бойцов теробороны, шаманила, пила настойку, но видела только обычное человеческое горе, страдание, недоумение. Никто не зиговал, не каркал, все говорили на понятном языке, плакали, бинтовали осколочные раны, варили суп, пытались чинить дома.

У Алтын представление о проклятом фашизме было сформировано советскими кинофильмами и рассказами бабушки Клавдии Егоровны. У бабушки были провалы в памяти, она забывала, куда положила кошелёк, очки, паспорт, и всё это приходилось подолгу искать, обнаруживая в самых неожиданных местах, например в холодильнике. Зато она прекрасно помнила, как в 1942 году в их посёлок привезли истощённых детей из блокадного Ленинграда.

Исполком Хакасского областного совета народных депутатов поручил срочно организовать счастливую жизнь этим ребятам, обеспечить их жильём, едой, валенками, тёплой одеждой.

В десятидневный срок был создан интернат с подсобным хозяйством. На скотном дворе бабушкина мама Гуля бесперебойно резала баранов, чтобы кормить ленинградцев. Клаву удивляло, что по телу мёртвых животных пробегает дрожь, ей нравилось смотреть, как ловко мама разделывает тушу, как достаёт разноцветные внутренности, как бережёт каждую каплю крови, сливая её в медные тазы и чайники. Девочка опускала руки в густую тёплую жижу, давила пальцами скользкие сгустки. Промывала кишки, помогала маме наполнять их кровью с молоком или с кусочками сала. Во дворе была кухня, горел костёр. В казане, подвешенном на треноге, сначала варились кости, потом кровяные колбасы, потом всё мясо. Дистрофиков мама поила бульоном, дочке отдавала разрубленную пополам дымящуюся голову. Через всю свою жизнь бабушка пронесла любовь к кровяной колбасе, вонючему супу из потрохов и бараньим мозгам с луком.

Лучшим бабушкиным другом стал маленький блокадник Гена. У него умерла от голода вся семья. Когда война закончилась и дети отправились домой в Ленинград, бабушкина мама решила оставить Гену себе. Гена очень хорошо рисовал. Высунув от усердия язык, одной карандашной линией создавал совершенно живую, дышащую овечку, волка, зайчика, собачку, учителя Николая Ильича. У него был большой талант рисовальщика.

В семнадцать лет, окончив среднюю школу, Гена поехал в родной город поступать в Академию художеств. Он стал театральным художником и вернулся в свой хакасский дом уже немолодым дядькой. Вырастившая его приёмная мама Гуля к тому времени умерла, Клава вышла замуж и успела овдоветь, её Петя Суриков, бедный браконьер, утонул на рыбалке в высокой волне Таштыпа, оставив жену с маленькой дочкой, краснощёкой толстушкой, которую в честь бабушки назвали красивым именем Гульдженнет.

Гена увидел Гулю номер два и потерял всякое соображение. Ей в то время было около тридцати, настоящая монгольская красавица, пела «Утро туманное» – под гитару, хакасскую колыбельную – перебирая струны старенького чатхана. Всё народное, фольклорное Гена ценил и понимал. Не понимал Гулиного увлечения панк- и этно-роком, группой «Ханни», творчеством Летова, но это было неважно. Гена без памяти влюбился в Гулю, она, несмотря на дикую разницу в возрасте, ответила взаимностью и родила Алтын и Ваню.

Гена несколько лет жил с подругой в посёлке на границе с Монголией, трудился над спектаклем, лаялся по телефону с режиссёром-постановщиком и пил водку. У него было удивительное свойство напиваться каждый вечер без вреда для рабочего процесса. Лучшие свои эскизы, этюды, наброски он делал с утра в состоянии жестокого похмелья, но в трезвом уме и творческом воодушевлении.

Ровно в четыре часа дня Гена убирал художественные принадлежности, мыл кисти, складывал в папки картон, бумагу и садился за обед, который плавно перетекал в ужин. В сутки Гена выжирал полтора литра водки, не один, конечно, а с Гулей – просил любимую поддержать компанию. Любимая соглашалась и спилась очень быстро. Когда стало ясно, что Гуле не остановиться, что, опохмеляясь с утра, она уходит в запой и уже не в состоянии заботиться ни о детях, ни об их отце, ни о себе самой, малодушный Гена свинтил в Петербург к старой жене.

Гуля была плоха. В редкие дни «просушки» она становилась спокойной, доброй, хоть и очень слабой физически, а вот когда пила – превращалась сначала в злого медведя, потом в срубленное дерево.

Ваню и Алтын воспитывала бабушка. Гена больше не приезжал, по телефону жаловался на радикулит, присылал небольшие деньги. В посёлке его не любили и называли Укропом Помидоровичем Огурцовым, намекая на героя одного рассказа Шукшина.

Бабушка пыталась лечить дочь от алкоголизма, но не смогли помочь ни врачи с капельницами, ни шаманы с бубнами. Гулю несколько раз подшивали, она ездила в медицинский центр, платила и расшивалась. В конце концов Гуля трагически погибла. Последний раз Алтын видела мать лежащей на диване с закрытыми глазами и дымящейся сигаретой. Из магнитофона неслась любимая мамина песня:

Я люблю читать книги о жестокой войне,Я коплю значки о великой стране.Хо Ши Мин, улыбаясь, смотрит мне вслед,Когда я прочищаю свой пистолет.Ведь я – милитарист![20]У мамы действительно было много значков – целый мешок. Коллекционировать их начала ещё прабабушка. Ваня и Алтын часами рассматривали солидные советские нагрудные знаки, сделанные по старой технологии с использованием горячей эмали, лёгкие послевоенные значки с ледоколами, космическими кораблями, зверями, танками. «Ударник сталинского призыва», «Пятилетку – в четыре года!», таинственный «Всерообпом». «Пятьсот миллионов тонн нефти» с трубой и вышкой, «Донор СССР» в виде капли крови, «ГТО», «БГТО». Диван загорелся, Гулю с ожогами увезли в больницу, там она скончалась. С тех пор Алтын больше всего боялась огня и запаха тлеющей ветоши, просила бабушку не кидать в печку тряпки.

Папа Гена был только на пять лет младше бабушки, однако выглядел получше, чем она. После Гулиной жуткой смерти художник бросил пить, стал заботиться о своём здоровье. Гонорары получал большие, много работал и путешествовал. Умудрился сойтись с другой молодухой и ещё кого-то родить.

Клавдия Егоровна ненавидела Гену, жалела, что в тяжёлые военные годы мать пригрела на груди змею, хотя могла бы ограничиться своим, уже имеющимся ребёнком или же выбрать какую-нибудь девочку – ведь много было сирот. Однако она старалась держать при себе мысли и эмоции. Как ни крути, Гена был отцом её любимых внуков. Бабушке не хотелось внушать им свои нехорошие чувства к «змее» – злость и обида не сделали бы их счастливей.

Престарелый папочка лайкал посты и фотки Вани и Алтын во ВКонтакте, время от времени переводил на карту деньги, которых хватало, чтобы есть-пить и даже собраться на войну. Дети сказали отцу, что по совету бабушки, шамана и главы региона, при всяческом содействии работников военного комиссариата едут бороться с неонацизмом и бандеровщиной. Гена повёл себя позорно – не как блокадник. Он не верил в фашистов и выкрикивал в трубку обидные слова, называл бабушку дурой, шамана разбойником, потом сказал, что сам виноват, стал просить у детей прощения:

– Ваня, ты хорошо рисуешь, почему я тебя бросил, почему не развивал твой талант? Василий Иванович – великий художник. В тебе могла проявиться его выразительная сила, его грандиозное воображение. Гореть мне в аду. Не слушайте бабку! Какие фашисты? Это мы напали, Ваня, мы преступники. Я задушу шамана! Он ряженый, милитарист. Настоящий шаман не станет детей на войну отправлять, ему духи не позволят!

Заблокировав бухтящего отца во всех в соцсетях, Ваня и Алтын отправились денацифицировать Украину.

У Вани действительно было богатое воображение. Он впервые летел на самолёте, его поразил требовательный рёв мотора и плавный взлёт могучей железной птицы. Глядя на проплывающие внизу горы и облака, молодой Суриков вспоминал птицу из бурятских сказок, которую рисовал в школе на продлёнке.

Учительница Нина Петровна читала с выражением:

Стали хитрым трудом трудитьсяТри владыки, три колдуна.Сотворили огромную птицу,Что, казалось, земле равна.Хан Саган-Гэрэл белолицыйСоздал голову этой птицыИз белейшего серебра,Чтоб возвысилась, как гора.Желтоликий Шара-ГэрэлОтлил грудь из жёлтого золота,Чтоб сверкала жарко и молодо.Черноликий Хара-ГэрэлИз железа выковал тело,Чтобы чёрным блеском блестело.Сын Сагана, Эрхэ-тайжа,Чародействуя, ворожа,Сделал крылья и опереньеИ вдохнул в неё душу живуюДля полёта и для паренья[21].В тот день мальчик так мрачно и красочно изобразил трёх колдунов, что Нина Петровна схватилась за сердце.

В самолёте Ваня чувствовал себя сыном неба, воплощением богатыря Гэсэра, готовился победить демонов, насадить на земле всеобщую справедливость и не отлипал от иллюминатора. В уме дополнил детский рисунок надписью над тремя колдунами: «Путин, Байден, Зеленский».

Алтын, закрыв глаза, слушала рэп в наушниках и вспоминала рассказы бабы Клавы о трудном военном детстве. Гульдженнет с утра до вечера возилась с баранами, готовила еду для ленинградцев, мыла посуду, от усталости засыпала сидя – не могла добраться до кровати. Семилетняя Клава помогала забивать животных, помогала появляться на свет малышам. Запустив в овцу руки по локоть, нащупывала маленький носик, ротик, ножки и вытягивала живого ягнёночка. Снимала с мокрого тельца плёнку, подпихивала новорождённого к тревожно блеющей мамаше, чтобы та его облизала, покормила.

Над облаками Алтын мысленно просовывала руки в тёплое материнское лоно, потом, как рыба, ныряла туда с головой, погружаясь в безвременье, преодолевая и упраздняя понятия массы, скорости, пространства, плотности, силы. Затем, вернув физические величины, выныривала в сверкающий мир, сжимая в ладонях живое трепетное существо.

Рядом с братом сидела не женщина, а какая-то окаменелость, старик со страшными белками полузакрытых глаз. Ваня, привыкший к подобным состояниям сестры, толкнул её в бок:

– Стюардесса!

– Девушка, что будете пить?

Алтын вышла из транса и попросила томатный сок.

В зоне СВО юные Суриковы попали под обаяние француза Катара, он учил их обращаться с оружием и рассказывал сказки про Небесную Новороссию.

Глава 18

Брат Бернар дремал, положив голову на парту, испещрённую рисунками в стиле манги и романтическими записями с именами, плюсиками, знаками равенства и пробитыми сердцами. В спину и голову упирались жаркие лучи, заглянувшие в класс через пустой оконный проём. Капуцину снилась прочитанная в детстве и поразившая сказка. Снежные горы, средневековые башни Грюйера, часовенка, наполненная замогильным ароматом лилий. По тропинке над озерцом шагал пастух, на голове нёс котёл для варки сыра. Разъярённый бык бежал ему навстречу. Бык напал на пастуха, подбросил на рогах. Тело покатилось в чёрную воду. Бык бросился вслед и камнем пошёл на дно. Потом была душная ночь, ветер качал деревья, но не приносил облегчения. Воды озера колыхались, теряли текучесть и прочие естественные свойства, неприятно копошились, превращались в суетливые враждебные сущности. Расступившись, вытолкнули на берег оживших утопленников. С воплями и дикими прыжками пастух бежал вокруг озера, бык – за ним.

– Ваше святейшество, спасите! Планше и Бонасье вытесняют д’Артаньянов и Атосов[22]. Не справляюсь с Региной, ещё и Жужа увязалась. Болтают – что хотят, наметут языками на статью, их не тронут – бабы-дуры, меня же посадят за дискредитацию, а может, пришьют чего похуже.

Остап сунул голову в окно, повалил горшок с засохшей геранью, вытащил монаха из тяжёлого сна.

– Да кто тебя обидит, братец козёл?

– Срок дадут или вообще в расход. Для меня три года – что для человека тридцать. Там девушка пришла хакасская. Моя свинья пустилась в агитацию, взывает к её национальному самосознанию, хочет разрушить всё, что деды строили.

– Как?

– Цинично. Развела хрюканину в духе «моя хата с краю» – про суверенитет и политику невмешательства, либералка, лавочница. А как же братские народы? Я её боднул, сказал, что Россия и Хакасия триста лет вместе, так Жужа меня облаяла. Регина издалека заходит – да на кого ты дом бросила, да как там Клавдия Егоровна: одна справляется или присматривает кто? Девушка переживает.

– Братец козёл, а может, и вправду ей следовало у родного очага остаться, больше бы пользы принесла?

– Она поехала за братом бороться с врагами России, с мировым злом.

– Война зло только умножает. Боретесь со злом, а стреляете друг в друга.

– Что же делать, когда оно в нас укоренилось?

– Прежде всего – научиться говорить. Говорить, не убивать. «В начале было слово». Логос, Ося. Война начинается там, где иссякают слова.

– Мы говорили, нас не услышали, выхода нам не оставили.

– Вас лукавые заставляют драться, чтобы проще было ресурсами барыжить. Кое-кто прекрасно договаривается, шастая с разных сторон баррикад. Когда надо, логосом владеет. Тем, кто ненависть разжигает, плевать на Родину и на людей, лишь бы золото звенело. Лукавые играют на вашем патриотизме, он им на руку. А я, как человек сильно верующий, считаю, что и Родину эту, и национальность следует отменить. Опасные штуки! На первый взгляд служат, чтобы сплотить людей, дать возможность ощутить себя одним народом, братьями и сёстрами. А потом вдруг раз – и наоборот: разъединяют, ссорят, разбивают связи, добрые отношения. Любовь к Родине обособляет, ограничивает, создаёт ненужные рамки. Это подмена. Главное – любовь к Богу, перед которым мы все равны, «нет ни эллина, ни иудея». Для христианина Родина – весь созданный Господом мир. Мы в первую очередь граждане Небесного Отечества.

– Что же вы, отец родной, моей свинье подхрюкиваете? Сразу видно – иностранец. Фёдор Михайлович говорил: «Кто теряет свой народ и народность, тот теряет веру отеческую и Бога». Знаю, к чему клоните, о чём мечтаете – раздробить и поодиночке передушить. Но не получится. Россия – великая страна.

– Мне ничего не нужно, кроме благодати.

– Тихо, фарисей. Сюда идут.

Алтын пришла посмотреть на нового пленного, за ней бежали Регина и Жужа. Статный, крепкий брат Бернар произвёл на девушку хорошее впечатление, она решила, что такого видного человека будет проще обменять на Ваню, чем полудохлого Гастона. Последнего можно кинуть бонусом, в придачу.

Сев на подоконник, Алтын не мигая смотрела на монаха. Брат Бернар протянул руку к её наушникам: «Дай послушать». Там было «Кино».

Достав варган, Алтын сыграла «Звезду» и «Кукушку»:

«За» голосуют тысячи рук,И высок наш флаг.Синее небо да солнца круг,Всё на месте, да что-то не так.Спросила: «Камнем лежать или гореть звездой?» – и тут же сама себе ответила таким мощным хоомеем, что Жужа поджала хвост, у козла задрожали ноги, а брат Бернар на всякий случай перекрестился. Одна Регина не боялась «колдовства» Алтын и довольно хрюкала.

Девушка запрыгнула в класс, стала хлопать дверцами шкафов, в которых хранились учебные материалы – ноты, книги, рисунки. Достала пачку аппликаций – ярких, детской рукой подписанных. Наклеенные танки, цветы, разноцветные цифры и буквы: «9 Мая», «9 Травня».

В Сироткино, которое в начале лета было освобождено от нацистов, а теперь с трудом удерживалось отрядом Лёхи Кондратюка, ничего нацистского не наблюдалось. Вот школьные открытки ко Дню Победы на двух языках, вот памятник павшим воинам Великой Отечественной войны. Алтын хотелось найти следы нацизма, она искала – старательно, но безрезультатно.

Пришёл Катар, вернул монаху телефон и документы, сказал, что договорённость достигнута и завтра нужно привести пленного Ивана Геннадиевича Сурикова.

– А звери?

– О них позаботится Алтын.

Капуцин шёл по разбитому посёлку в обратную сторону. В него никто не стрелял.

Глава 19

Анатолий Петрович Чугунков лежал на железной кровати с шишечками в частном доме по адресу Урожайная, 17, в том районе Сироткино, который находился под контролем ВСУ. Внутри здесь всё было похоже на обстановку избы, в которую он влез когда-то и заработал срок: обои в цветочек, буфет с советскими рюмочками, комод с душистым пронафталиненным тряпьём, иконы с бумажными святыми и ёлочной мишурой за стеклом. Семь лет назад Чугунков мог лишь мечтать о таком прекрасном доме. Теперь его мечта реализовалась, правда, наполовину: в Урожайную, 17, попала ракета, снесло две комнаты из четырёх.

В уцелевшем пространстве поселились Ольга с матерью: их квартира, как мы помним, стала непригодной для существования. Анатолий Петрович всем сердцем привязался к училке по сольфеджио, напросился в помощники.

Это был дом Ольгиной подруги, успевшей выехать из Сироткино в начале войны. В саду на летней кухне Ольга варила варенье из маленьких твёрдых груш. Полуголый взмокший Чугунков косил траву и был похож на фавна. Галина Михайловна читала «Жизнь растений» под редакцией Горленко и окончательно убеждалась в своей правоте.

Чугунков был счастлив, что его не гонят, ценят, разрешают пилить, копать, забивать гвозди и носить воду. Утешать, когда старуха доводит дочку до слёз грибным своим бредом.

Навязчивые состояния случались каждый день – с трудом пережитая пандемия, слухи о тайных биолабораториях, пожары и взрывы в посёлке сделали своё дело. Галина Михайловна повсюду видела микоз, распространение грибов, кидала в печку еду, которой и так было очень мало. Распотрошив булку, вынимала пинцетом кусочек мякиша, торжествовала:

– Вот! Ну теперь-то ты видишь? Тело! Плотное тело. Но это не прокариоты, не эукариоты. Совершенно другой организм.

– Это всего лишь булка! – говорила дочь. – Ты портишь еду!

– Не отвлекай меня, я препарирую. Это часть природы, генезис, возникновение и развитие новых форм жизни. Вон какой красавец!

– В булке?

– В булке. И я с благоговением отношусь к этой странности. Мы наблюдаем эволюцию. Посмотри сюда!

– Мама, это очистки! Я чистила овощи.

– Ты видишь бусинки?

– Пыль, нитки, соринки!

– Это четыре симметрично выросших сосочка. Это ганангии. Это великое чудо. Мы так мало знаем о растениях, так мало знаем о животных. Только не трогай! Положу в миску с водой. Завтра ты увидишь новую стадию развития и поймёшь, как заблуждалась.

– Это будет плесень!

Ольга готова была зарыдать. Анатолий Петрович старался её отвлечь вопросами по хозяйству.

По Рубежной улице, в квартале от Урожайной, ходил Сергей Иванович Кондратюк – «голова обвязана, кровь на рукаве». Смотрел, кто выжил, кто остался. Его собственный дом был разбит, у соседей поднимался дымок и пахло едой.

В саду в гамаке лежала на солнышке семилетняя Анечка – на сей момент единственный ребёнок Сироткино. Анечка несколько дней провела в подвале с бабушкой. Увидев дядю Серёжу, подошла, обняла.

– Ты ела сегодня? – спросил командир.

– Да, золотые козявки.

– Это что за еда?

– Самая вкусная:

Едет белка на тележке,Продаёт свои орешки.Кому пять, кому три,Дирижёром будешь ты.Дирижёром не хочу,На ракете улечу.А ракета, не моя,А ракета короля.А король на лавочкеКушает козявочки.А козявки не простые,А козявки золотые.А жена в подвалеКушает сандалии.А дочка на балуКушает камбалу.В двух остановках от Рубежной, по адресу Огородная, 7, Славик из Запорожья катался по траве и кусал себе пальцы: сообщили, что микроавтобус, в котором Лесенка возила старух, был обстрелян. Женщине в грудь попало несколько пуль. Старухи остались целы, а Лесенка умерла.

Там же, на Огородной, в подвале томился пленный боец Суриков. Пару дней назад Славик пообещал Ване начать переговорный процесс по его обмену на Гастона, сказал, что к командиру Лёхе, занявшему музыкальную школу, отправился швейцарский дипломат. Шло время, добрых новостей не поступало. Ване очень не хотелось умирать. Он с тревогой прислушивался к звукам внешнего мира. По-бабьи выл Славик, ничего хорошего это не сулило. Над головой раздавались голоса. Ване показалось, что кто-то требует его обнулить, а кто-то выпустить.

Стояла жаркая ночь, в подвале было нечем дышать. Ваня вспоминал родной посёлок, степь, горы, дикую тайгу, Дом культуры с памятником Ленину, озеро Каракуль с отличной рыбалкой, древние захоронения, места силы, где лучше всего пьётся пиво, вымершие деревни с чёрными срубами, дверями на восток.

Папаша подбивал Ваню записаться в экспедицию к археологам – рыть курганы, искать железные и бронзовые ножи, посуду, украшения, чтобы сдавать всё это в краеведческий музей. А сын хотел стать «сталкером», проводником в таинственные места Таштыпского района, показывать любителям заброшек старые шахты, золотые прииски, графитовую штольню. Там тоже попадаются ржавые «артефакты», можно и самому устроить экспозицию. В прошлом году приезжали автостопщики, Ваня водил их «на объекты», имел большой успех. Девушка Катя с серьёзным фотоаппаратом и красными волосами показала снимки московских и питерских заброшек, пообещала провести по тамошним шахтам, подземным коллекторам, заводам, пролезть в мясокомбинат, украшенный офигенной мозаикой в духе петроглифов.

– В Питере у меня папа.

– Прекрасно, поживёшь у папы. А в Москве найдём выселёнку. Там главный объект для посещения – Черторый. Сейчас открою альбом. Вот. Это ручей. В шестнадцатом веке его воды наполняли ров вокруг московской крепости. Черторый – потому что чёрт прорыл. Его исток в Козьем болоте. Течёт по коллектору до храма Христа Спасителя. Бетонный, местами кирпичный, деревянный, полтора метра высотой. Длина – два кэмэ. Его построили сто пятьдесят лет назад. Раньше назывался пречистенская сточная труба. Иногда там раздаётся блеяние козла.

– Ты слышала? Призрак?

– Конечно.

Ваню поразили красочные фотографии туннеля, очень захотелось с этой Катей побродить по подземной Москве. Наверху богатый район, артисты, депутаты, президент, а в четырёх метрах под ногами – тихая тайная жизнь. Скорее всего, в разветвлении этих туннелей с ржавыми лестницами, сырыми стенами, скрипами, трещинами и непредсказуемым эхом находится портал в другое измерение.

Война похоронила в украинском подвале Ванины планы на жизнь. Озёрный сиг не поймается на «мушку», призрак старообрядца не полезет ночью в палатку, и камень со «старой подписью» не найдётся. Катя не проведёт по Черторыю. Перед отъездом Ваня прощался с бывшими одноклассниками, все восхищались его смелостью, только одна девочка спросила: «А смысл?»

Смысла не было, был животный страх. В голове крутилось: «На хрена?» Когда-то Гена развесил над кроваткой сына репродукции работ Василия Ивановича Сурикова, чтобы мальчик вдохновлялся живописью, историей и помнил своего знаменитого родственника.

«„Переход Суворова через Альпы“ – самая весёлая картина. „Утро стрелецкой казни“ – ужас и тоска. Белые рубахи, погребальные свечи. На хрена? Даже медали не дадут. Я не успел проявить исключительную отвагу и личное мужество, не было с моей стороны смелых решительных действий. Так ведь и не могло быть, я же ничего не умею. Никаких задач в боевых условиях не выполнил. То есть хотел, но не получилось.

Мои русские и монгольские предки отлично воевали. С восемнадцатого века казацкий дедушка охранял границы империи. А монгольский в Средние века брал Рязань. И я бы взял Рязань и удержал Сироткино, если бы меня тренировали, если бы вооружили. Каждому воину давали три коня. На одной лошадке я бы ехал, другая, вьючная, везла бы нашу еду: мясо (это мне) и обязательно овёс – без овса мои лошади не справятся с походом. Третья лошадь – свободная, сильная и отдохнувшая. На ней я скакал бы на врага и выпускал огненные стрелы. Я бы стрелял из лука лучше всех в мире. В тринадцатом веке я всё умел. А сейчас мне ничего не дали, ничему меня не научили. Никого я не убил, не зачистил. Катар старался поделиться опытом, но времени было так мало. Ничего толком не успели, всё впопыхах».

Ваня вспомнил, как Катар штудировал русский с помощью Высоцкого и всё повторял: «Умрите гер-р-ройски!» Ваня понял, что скоро умрёт, и будет это совсем не геройски.

Рано утром в подвал сунулся Славик, которого трудно было узнать: не боец, а вурдалак с бородой и дикими глазами.

– Пойдём, Ваня.

– Что, вернулся швейцарский дипломат?

– Вернулся, но нам он больше не нужен. Ни швейцарцы не нужны, ни французы. Зачем это всё, если Лесенки нет? Пойдём.

– Куда? Можно к сестре?

– Теперь всё можно, нет никаких ограничений и сдерживающих моментов.

Бойцов теробороны разбудила короткая автоматная очередь. Солнце поднималось, лучи прощупывали почву, прогоняли тень.

Глава 20

– А мне нравится этот Катар, он весёлый, открытый и смелый. Любит простой народ.

– Как по мне – очень глупый и самоуверенный. Никого он, кроме себя, не любит. Ему скучно было, вот из Парижей пострелять приехал.

– Послушай, ну если человек идёт на риск, если он готов расстаться с жизнью за идею, то, может, имеет смысл к нему присмотреться, прислушаться? Или ты считаешь, что все вокруг идиоты? Его соратники, которые мечтают о Русском мире и готовы на поле боя голову сложить, – дурачки?

– Лохи и авантюристы.

– Ты, Регина, вроде не плохая свинья, добрая. Но до чего же непрошибаемая, дубинноголовая. Не могу с тобой разговаривать, тут нужен подкованный политрук, чтобы провёл разъяснительную работу. А политруков не завезли.

Переругиваясь, Остап и Регина наблюдали, как Катар учит Алтын бросать гранату. Старый сад, в советские времена разбитый у музыкальной школы, заливало солнце. Краснели яблочки-дички, разжевать их было невозможно. Француз показывал девушке устройство гранаты. Приобняв за талию, отводил в сторону её руку и помогал совершить бросок.

– Какая хитрая лиса, девчонке голову морочит! – хрюкала Регина.

– Эта граната РГД-5, современи, чорни цвет – учебни. Стари граната, Ф-1, лимонка, ми, француз, придумали во время Перви мировой война. Кисли лимон тут ни при чём, хотя похоже. Эта патамушта констрюксьон англиски капитан Лемон.

В посёлке было затишье: отряд Лёхи собирался с силами, чтобы отбить Сироткино, отряд Серёги ждал подкрепления и готовился продолжить широкомасштабное наступление на школу и яблоневый сад.

– Ося, этот Катар видит, что переговорный процесс зашёл в тупик, Бернар не возвращается, Ваню не везут, но девушке ничего не говорит, чтобы не отвлекать от нежных чувств. Ему кажется, что их роман набирает обороты. Катар хочет, чтобы Алтын доверилась, влюбилась и в трудную минуту кинулась к нему на шею. Лягушатник. Он ведь старше её на двадцать лет. Соблазняет, кудрями трясёт.

– Не каркай. Он просто учит поражать живую силу в наступательном бою.

«Выкрутить заглушку. Свободной рукой разжать усики чеки. Продеть указательный палец в кольцо и выдернуть его. Дождавшись подходящего момента, бросить в цель». Алтын внимательно изучала устройство снаряда, последовательность применения, правила броска.

В саду была кирпичная подсобка с граблями, лопатами и ломаной школьной мебелью, которую бережливый завхоз не решался выкинуть. По приказу командира там устроили склад боеприпасов. Катар приволок из подсобки ящик учебных гранат. Десятую Алтын метнула на тридцать метров, двадцатую уже на сорок пять. Раздавались хлопки, шёл дым. Катар выдал девушке боевые гранаты:

– Пойдём к воде, там никого нет.

Француз отвёл Алтын к тихо текущей реке. За ней уже не было строений, торчали кусты, уходили к горизонту дали.

– Здесь на красни закат я видель мой Нови Иерусалим. Так, тут придержать, это поднимаешь, рви кольцо. Бросок! Цель поразила, молодец.

Один за другим рвались снаряды. Остап одобрительно блеял, Жужа лаяла, свинья скорбно качала головой.

* * *

Монах вернулся один, без Вани. Поговорив с братом Бернаром, Катар стал белый, как цветы и бумага в гимне Лангедока. Остап, подслушавший разговор, шепнул Регине, что Ваню без суда и следствия расстрелял сбрендивший укронацист.

Катар пустил брата Бернара к Гастону, который всё не мог оклематься после контузии – то мигрень, то сердцебиение с рвотой. Мужество его покинуло, он жаловался и слёзно просился во Францию.

– Я начал ценить жизнь, когда она стала утекать, как вода сквозь пальцы. Брат Бернар, мне захотелось жить, приблизившись к смерти. Наверно, самоубийцы в последний свой миг жалеют расставаться с жизнью, но не могут уже остановиться. Я только сейчас понимаю, насколько был счастлив дома с детьми. Поехал бороться со злом, был в эйфории, чувствовал себя почти генералом. А сейчас устал, хочу вернуться. Эта война излечила меня от депрессии, свела на нет Чёрную Сибирь, я готов жить дальше, но передо мной стена. Я в ловушке. Лежу в подвале, ем гречку, смотрю на электрическую лампочку, которая ещё и не всегда работает. Боже, какая тоска. Бернарушка, вытащи меня отсюда. Что случилось с братом Алтын? Когда ты его приведёшь?

– Гастон, Ваню расстрелял твой друг.

– Славик? Зачем?

– Он решил, что так будет легче пережить смерть жены.

– А как же я?

– Тебя обменяют на кого-нибудь другого. Надеюсь.

– Какой же я несчастный.

– Ну, всё относительно. Я слышал, как кричат тяжелораненые там, наверху. Кто-то умирает, а ты пока жив, уже хорошо. Мальчик за тобой ухаживает.

– Это Микола-перебежчик. Я не хотел, чтобы его били за воровство. Бедняга плохо видит и вообще странненький, аутист. Он мне благодарен.

– Вот ты говоришь про счастье и несчастье. Ведь неизвестно, где они скрываются. У меня в деревне был сосед, лет на десять старше. Этот Рето, как мне казалось, просто купался в счастье. Ещё в школе оно к нему привалило в лице Мирьям. Любовь с первого взгляда, к тридцати годам – шесть прекрасных детей, большой дом. Он был фермером, хорошо зарабатывал. Я иногда гулял по лесу в одиночестве, они всей семьёй мимо проезжали на велосипедах – взрослые и малыши. Потом у Рето и Мирьям внуки пошли: дети, вдохновляясь их примером, рано завели семьи. Представляешь, ты молодой, красивый, нет тебе ещё пятидесяти, а вокруг уже бегают внуки.

– Ну и что?

– Это была образцовая семья, гордость коммуны Виларабу. Два года назад во время ковида Рето ушёл в горы и там бросился в пропасть. Нашли его рюкзак с недоеденным бутербродом, «Маленьким принцем» и предсмертной запиской, что, мол, жить наскучило, нет смысла всё это продолжать.

– Каково было жене, детям, внукам.

– Не говори.

– Его бы в Донецкую область. Быстро бы взбодрился и обрёл все смыслы. Брат Бернар, больше недели я заперт в этом помещении как пленник и очень устал без дневного света. Смотрю на эту лестницу, бетонные ступеньки и думаю, что по ним ко мне спустится смерть.

Бравый волонтёр Мушабьер, позывной Гиньоль, испарился, перед капуцином лежала сломанная деревянная кукла. Брат Бернар не знал, сможет ли вытащить Гастона, и сомневался уже, что сам выйдет за пределы школьной территории. Происходящее напоминало детский летний лагерь, где все бестолково бегали, но держали в руках настоящее оружие. Без ведома высшего начальства договаривались о временном прекращении огня, растаскивали по сторонам своих раненых, обменивались пленными. Уже кого-то поменяли, кажется, даже выкупили – за деньги, оружие, водку. Почему не решается дело с Гастоном? Сурикова убили, но ведь остаются другие пленные.

Капуцин отправился к тяжелораненым, вместе с Алтын делал перевязки, держал за руки умирающих. Катар просил не говорить санитарке про брата. На закате жарко целовал её в школьном саду и называл «мой Чорни Сибирь».

Глава 21

И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их.

Быт. 6:7Алтын чувствовала себя ужасно. Во-первых, амуры с Катаром отнимали у неё целительную силу. То есть обрабатывать раны, оказывать первую медицинскую помощь она могла, а вот шаманить не выходило. Все эти поцелуи были неуместны, несвоевременны и не нужны, но почему-то их не получалось избежать. Хитрый Катар умело манипулировал, парализовал волю, с ним будущая «сильная шаманка» превращалась в стеснительную и робкую деревенскую девушку. Во-вторых, пришли плохие вести из Хакасии – тайга горела, бабку Клавдию Егоровну с инсультом увезли в больницу. В-третьих, не приводили Ваню.

От беспокойства у Алтын всё валилось из рук. На санитарке был сгруженный в класс десяток тяжелораненых, в которых требовалось поддерживать жизнь. Никто не знал, когда за ними приедут и заберут в тыл – вечером или через неделю.

Командир Алексей Иванович называл её дочкой, просил не отчаиваться и работать. Он занял выгодную позицию в директорском кабинете, пил чифирь и готовился отражать врага. Ждал, когда военное руководство утолит его снарядный голод и решит проблему с ранеными.

Родные стены музыкальной школы создавали творческую атмосферу. Лёха вспоминал деда – героя, танкиста, музыканта – и обещал, если выживет, написать кантилену «Небесная Новороссия». Аккуратно разложил оружие на широком советском столе, над которым висел почётный фотопортрет Василия Кондратюка. Здесь дед директорствовал полвека. Учил читать ноты, уважать шестые и восьмые, правильно интонировать, дышать вместе с баяном и любить Родину, которая сейчас раскололась вместе с сознанием внуков.

После грохота последних дней над Сироткино стояла тишина. Из школьного окна открывался вид на реку и заливные луга с полутораметровой осокой. Садилось солнце. Никакого Небесного града Иерусалима над водой Кондратюк не наблюдал, но ему и так хорошо было в дедушкином кабинете.

Брат Бернар работал как заведённый: Алтын предложила для бодрости мухоморной настойки. Во славу Божию он сделал два глотка и теперь без устали бинтовал, колол, утешал, напутствовал не по-русски на тот свет и копал могилы. Ему хотелось петь, из уст сами собой вылетали странные мелодии – то ли псалмы, то ли детские песни. Здесь, в музыкальной школе посёлка Сироткино, брат Бернар окончательно уверился в собственной святости и благодарил Бога за всё.

Среди раненых был доброволец Илья Францев из деревни Кулотино Окуловского района Новгородской области. Катар шутил, что они земляки: оба из страны Ок. Илья не мог сказать, откуда взялось название Окуловка. Стали гуглить, нашли версию, что Кулотино и Окуловка родились от культи – обрубка ноги или руки. Что, мол, в древние времена покалеченному воину из княжеской дружины давали земельный надел в награду за верную службу.

– Ты поправишься, тебе твой президент подарит деревеньку.

– Не надо деревеньку, – улыбался доброволец. – Просто дом. Или стройматериалы. Я сам всё сделаю. Из бруса, двухэтажный, шесть на шесть. Лаги антисептиком, джут, сруб в тёплый угол. Евровагоночка, ондулин. Красный не надо, глаз режет. Зелёный или коричневый. Террасу с резными балясинами. И русскую печь. У нас русских печей в деревнях почти не осталось – разобрали, чтобы место освободить под экран жидкокристаллический. А мне не нужен телевизор. Я, когда вернусь, на огонёк в печке смотреть буду.

Илье было удивительно, что над ним хлопочут иностранцы – один подбадривает, другой колет обезбол и бормочет молитвы. Немногословная Алтын вообще была похожа на гостью с далёкой звезды. «Нотр пер, ки э о сьё, кё тон ном суа сантифье»[23] сменялось горловым пением на басах, почти рычанием, которым девушка пыталась отогнать смерть.

Илья бредил, брат Бернар держал его за руку. Боец рассказывал про своих новгородских родственников, про заросли иван-чая и рыбалку на озере Боровно. Монах, ничего не понимая, засыпая от усталости, старался слушать и кивать в ответ.

– Как узнал, что началась война, сразу пошёл в военкомат и подписал контракт. Украина – незаконное образование, нет никаких украинцев, есть русский народ, который должен воссоединиться. Вы согласны? У меня не было жгута, перебило бедро, зажимал рану ладонью, а надо было перетянуть как следует. Потерял много крови. Я верующий, опираясь на автомат, бреду за Христом: Он ведёт на борьбу за православные ценности. У меня рядом с домом церковь белая, красивая, немцы бомбили, не смогли разрушить. Это потому, что строили её со скорлупой – кирпичи скрепляли особым раствором: вода, известь, песок, белок и скорлупа. Я строитель. Делал дома, бани. Сейчас Русский мир под ключ строю. После победы поставлю яичную церковь. У меня температура. Думаете, заражение? Нога посинела? Катар сказал, что тысячу лет назад мои предки в дружине новгородского князя воевали за Киев, отбили его у сепаратистов Дира и Аскольда. Теперь снова надо возвращать мать городов русских, и я это должен сделать. Думаете, гангрена? Позовите девушку, когда она рядом, болит меньше.

Возле Францева лежал другой тяжелораненый, позывной Ковбой: до войны занимался животноводством. У него тоже была потеря крови, осколок в спине, от взрыва ухо оглохло. Ковбой гонял по кругу навязчивую мысль: неправильное лечение может угробить пациента, поэтому лучше вообще не лечить, а оставить в покое, может, само рассосётся. Ковбой бормотал: «Не нужно вмешиваться». Кричал: «Уберите инструменты!» Брат Бернар вколол ему промедол. Бедняга задремал, проснувшись, снова забеспокоился:

– Илья, мы хотим сохранить империю?

– Ну конечно! Воюем за Русский мир. Проводим хирургическую операцию.

– Мы не навредим? Всё правильно делаем? Хуже не станет?

– Вырезаем опухоль.

– Семь раз отмерь, один отрежь. Илья, мы хорошо отмерили?

– Не наше дело. Наверху с рулеткой и штангенциркулем ходят специально обученные генералы. Мы должны верить руководству и кровь проливать. Чем и занимаемся успешно.

– Да, стараемся, льём. Главное – не навредить.

Наибольшее беспокойство медперсонала вызывал ослепший сержант Коля. У Коли веки и роговица были пробиты осколками, брат Бернар вы`резал кружочки из найденной в школьном шкафу картонки, закрыл ими раненые глаза, сверху повязал бинт. Сержант просил привести полевого офтальмолога. В ожидании врача рассказывал про свою боевую жизнь, про «нормальных», на которых в трудную минуту можно положиться, и психопатов, с которыми не дай боже в одном окопе оказаться.

С психопатами Коля встретился в марте: его вместе с геологами Сашей и Яшей призвали в первые дни боевых действий, воевали в одной штурмовой роте. Саша был гранатомётчик, Яша – стрелок-помощник, «морковки» подавал. Эти двое были недавними выпускниками горного факультета Донецкого технического университета. Очень дружили, обсуждали свои научные темы: месторождения, гидрогеологические факторы, шахты, дренаж, крепления. Саша воевал с удовольствием, Яша – без огонька, называл себя толстовцем, ел кашу, тушёнку товарищам отдавал.

– Как и все донецкие парни, он вырос при обстрелах, с комендантским часом, но называл себя пацифистом, – объяснял Коля. – Был приказ взять опорный пункт хохла. Неприятель укрепился в храме Благовещенки посреди поля и косил очередями. Мы в лесочке прятались. Меня ранило, я в грязи лежал, включался и выключался. Это был наш первый серьёзный бой. Кто-то идёт. Офтальмолог? Не офтальмолог? Командир взвода выписал всем билет на тот свет и гнал вперёд, кричал про уголовную ответственность. Не хотел идти с бойцами лично. У него фамилия говорящая была – Вёрткий. Старался от смерти увернуться. Саша отработал по опорнику, но враг поливал из пулемёта. Яша с товарищами пополз к храму, Сашу Вёрткий при себе оставил – обеспечивать огневую поддержку, но на самом деле защищать его командирскую задницу. Яша единственный добрался до опорника, остальные погибли. Ему надо было бросить в окно гранату, а он поднял руки и крикнул: «Сдаюсь!» Горе-штурмовик. Всех подставил. Высунулись хохлы, Вёрткий приказал Саше стрелять в хохлов и Яшу. А как он выстрелит – это же лучший друг… Вёрткий орал, грозил судом. Саша шарахнул из РПГ в сторону церкви. Потом взял автомат и прошил Вёрткому ноги. Я это словно в кино видел, плохо соображал, не мог вмешаться. Вёрткий ныл, Саша рылся в аптечке. Я потерял сознание, очнувшись, увидел, что гранатомётчик на бинте повесился. Мы с Вёртким ночь на земле лежали, психопат над нами на сосне качался, пока бинт не оборвался. Командир уполз, потом исчез, видимо, подстрелили. А меня подобрали, подлечили, прикрепили к Алексею Ивановичу. Он хороший командир, авторитетный. На новую позицию идёт вместе с бойцами, за спинами не прячется. Нет у него ни страха, ни сомнения. Мы ползём – и он ползёт, мы в яме – и Алексей Иванович тут же. Всё продумывает, планирует. Только я без глаз остался. Приведите скорей офтальмолога.

* * *

Катар понял, что больше скрывать Ванину смерть невозможно. Нежно обняв Алтын, сказал, что нацисты совершили кровавую расправу над безоружным российским военнопленным и Ваня мужественно «шагнуль в вечность».

– Ты сильная женщина, красивая и могучая, как Сибирь. Ты справишься. Это военное преступление против человечность. Мы обращаться с требование осудить расстрел к представитель Совета Европы, ООН и других международных правозащитных организаций. А я отведу тебя в наша отчизна, которая по вечерам сиять над донецки вода.

Алтын сказала, что непременно справится, а сейчас хочет побыть одна. Брат Бернар возился с ранеными и видел в окно, что девушка лежит под яблоней, а рядом собрались скорбной группой поддержки козёл, собака и свинья.

Катар пошёл поболтать с Гастоном, выпить «водкю». Французы вспоминали бистро Бабэля на Нарбоннском рынке. Вокруг открытой кухни сидел народ, заглатывающий «единственное в мире фо-филе» и потроха. Мясо шипело, розовое вино булькало, радостный гомон наполнял пространство старого здания, отскакивая эхом от потолка. Бабэль в рупор давал команды мясорубочных дел мастерам из ближайших лавок, те хватались за ножи. Заворачивали в бумагу красные ломти. Бабэль поднимал корзину. Через головы жующих и выпивающих летели свёртки. Бабэль их ловко подхватывал и отправлял мясо на плиту. Самое вкусное шоу, туристы и местные в восторге.

– Я бы съел утку.

– А я печёнку с салатом. Нет, мне тартар.

– Что будем пить? Красное?

– Минервуа.

– И сыр.

– Бри.

– И десерт.

– Каталанский крем.

Алтын, плохо соображая, ходила по саду, по школе, за ней неотступно следовала Жужа. Надо было забрать Ваню. Но как? Его, конечно, закопали. Услышала французскую речь, заглянула в подвальное помещение. Гиньоль и Катар смеялись и болтали, как старые друзья. С Ваней помог бы брат Бернар: у него получалось беспрепятственно ходить по посёлку и договариваться, монаха в Сироткино все знали – как Лёхины, так и Серёгины бойцы – и пока не убивали.

Французы затянули фанатскую футбольную песню, Гастон махал шарфиком, Катар стучал ножом по каске.

«Это прижимаем, большим пальцем придерживаем. Поднять усики предохранительной чеки, выдернуть чеку из запала, крикнуть: „Граната!“ – чтобы предупредить товарищей».

Никого не предупреждая, Алтын кинула в подвал РГД-5 и закрыла за собой дверь.

Глава 22

Идти надо. Трудно – не трудно, долго – не долго. Идти надо.

А. Габышев– Сальве, Регина, Матер мизерикордиа, вита дульчедо эт спес ностра сальве![24]

– Отче, оставьте мою свинью в покое, она и без того в депрессии, ничего не ест, хамит, козлом-пассионарием обзывается. Я глаза на всё закрываю, берегу бедную, а вы её по матушке. Нехорошо-с.

– Братец, я в молитве к Царице Небесной обращаюсь.

– Ах вот оно что. О чём просите?

– Душевных сил, мои на исходе.

– Мужайтесь, а то в рай не попадёте, будете со мной, Региной и Жужей в серой зоне бродить вечно. Кого вам жальче – Гиньоля или Катара? Мне оба безразличны. Зачем они влезли в наши разборки? «Оставьте: это спор славян между собою, домашний, старый спор». Я с Александром Сергеевичем согласен. Кстати, это всё и к вам относится – «зачем анафемой грозите вы России»?

– Мне жаль Алтын, губит свою душу бессмертную.

– Это вы, батюшка, виноваты, – вступила в разговор Регина. – Не обняли вовремя, не утешили, вот и пошла она гранатами кидаться. Я ей хрюкала: «Ты должна себя беречь – для бабушки, для будущих детей, бросай сомнительного ухажёра и возвращайся домой», но она меня не понимает. Раз вы у нас святой, так несите за неё ответственность! Свои дела обделываете, перед Богом выслуживаетесь. А она наедине с горем. Девушка не виновата!

В отряде никто не видел, как санитарка убила французов. Одна Жужа стала свидетельницей отчаянного, импульсивного поступка Алтын и сразу сообщила свинье, монаху и козлу о чрезвычайном происшествии.

Взрыв гранаты вызвал обрушение свода при входе в подвальное помещение, до тел было не добраться. В отряде решили, что произошёл несчастный случай, у Катара что-то самопроизвольно бахнуло. Микола причитал, размазывая грязными руками слёзы. Ему было искренне жаль Гастона. Он прислушивался, не раздастся ли за завалом стон, вместе с Бернаром раскидывал кирпичи.

Работа продвигалась медленно, а обстановка накалялась. ВСУ подогнали артиллерию к посёлку, Серёга обещал брательнику полнейший винегрет и лунный пейзаж, а к Лёхе подкрепление не приходило. Снаряды перекапывали яблоневый сад, попадали в здание школы, в некоторых классах начался пожар. Брат Бернар молился, чтобы не задело раненых, но Боженька, даровавший ему святость, ничего не слышал.

ВСУ пытались продавить оборону и выкинуть противника за реку. В Лёхином отряде здоровых почти не осталось, и отступать уже некому было.

Первый этаж музыкальной школы горел. Алексей Иванович продолжал «работать» на втором, в директорском кабинете. Внизу Бернар и Алтын перетаскивали на носилках раненых из дымящегося здания в кирпичную подсобку – боеприпасов там уже не было, гранаты и артиллерийские мины давно разлетелись.

Монах отключился под яблоней. Алексей Иванович увидел, что раненых носит на спине какой-то старый монгол – ступая медленно, но крепко. Командир не сразу понял, что это Алтын. Высунувшись из окна, рискуя получить пулю, Кондратюк приказал санитарке спрятаться, уйти, но «старик» продолжал переть через сад свою ношу.

Мало что понимая, Алтын тащила в подсобку мертвеца. Она осталась одна: отряд Лёхи Кондратюка растаял в дыму. Алексей Иванович успешно заземлял противника на подступах к школе. «Монгол» высматривал лежащих вэсэушников, подбирал, волок в укрытие, не реагируя на брань командира.

* * *

Бывший хозяин Воробьиной горы, снайпер-баянист, внук легендарного танкиста свалился со снесённой половиной черепа на паркетный пол в кабинете деда. Был обнаружен и похоронен родным братом в школьном саду. Капуцин помогал Сергею рыть могилу. У него на ладонях появились язвы – то ли от лопаты, то ли по милости Божией.

Вскоре брат Бернар похоронил рядом с Лёхой Серёгу: войска ДНР усилили своё присутствие на линии столкновения и провели контратаку.

Две противоборствующие силы схлынули, откатились в разные стороны, рассосались, перегруппировались, чтобы сохранить личный состав и потерять его в другой локации.

Посёлок затянул серый туман. Стояла тишина. Из подвалов выбрались представители старшего поколения жителей Сироткино. Софья Петровна проверяла сохранность своей живописной коллекции. Иван Яковлевич смахивал пыль с книг. Анатолий Чугунков возился в огороде и помогал даме сердца ухаживать за престарелой матерью.

Брат Бернар не знал, куда идти. У него не было сил никого хоронить или откапывать. К музыкальной школе никто не приближался, там была куча покойников. Лишь обезумевшие от бомбёжки, одичавшие, оголодавшие сироткинские псы наведывались туда подкрепиться. Жужа отобрала у местного Тузика голову с клоками рыжих волос, принесла монаху и прогавкала восточную мудрость:

– «…Я многих желал бы ещё областей,Да стал я добычей могильных червей».Беспечности вату из уха долой,И помни речённое мёртвой главой![25]Отогнав Жужу, Остап тёрся лбом и рогами о спину брата Бернара, пытался вывести его из ступора:

– Святой отец, не расслабляйтесь, нужно жить дальше, война в разгаре, у вас много дел.

– Братец козёл, когда же это кончится?

– Никогда не кончится.

– Что здесь будет?

– Вы о чём? Вон смородина зреет, гусеница ползёт, солнце садится, тётка бельё постирала и развешивает на верёвке. Это будет вечно. А про другое – не знаю, не могу ничего сказать. Регина утверждает, что самая дешёвая гордость – это гордость национальная[26]. Я с ней, конечно, не согласен. Народность, общность языка и территории – святое. Но иногда хочется просто зайти в воду и смотреть, как возле копыт резвятся мальки. «Пост тенебрас сперо люцем»[27], отченька. Вставайте, надо пройтись.

Вздыхая и охая, брат Бернар пошёл за козлом к реке. Раскалённый шар прожигал поверхность и опускался на ту сторону зеркального стекла. В воздушном пространстве горел златоглавый город. Под ним на берегу шаманила Чёрная Сибирь, оглашая донецкие дали целительным хоомеем.

Примечания

Перевод В. Г. Шершеневича.

От самого себя тошно (букв. «мне больно быть мной») – слова из песни Жака Бреля «Пьяница».

П. Верлен. Песня без слов. Пер. И. Г. Эренбурга.

Волынка (фр.).

Сергей Михалков «Светлана».

Оксимирон «Организация». В РФ признан иностранным агентом.

Там же.

Рассуждая о руках, брат Бернар с благодарностью озвучивает некоторые мысли писателя Александра Снегирёва.

Стихи Джека Алтаузена.

Слова Э. Хемингуэя.

Перевод с французского С. Пинуса.

Из оперы «Свадьба Фигаро».

Жаворонок, милый жаворонок, я тебя ощиплю. Ощиплю тебе головку… (фр.).

Перевод с французского А. Г. Наймана.

Перевод с французского С. Вышеславцевой.

Катерина Репон, называемая в народе «колдунья Катильон», была сожжена в 1731 году в швейцарском кантоне Фрибур.

Песня Юрия Шевчука «Метель».

В. Высоцкий «Чёрные бушлаты».

Записано С. П. Кадышевым. Перевод И. С. Кычакова.

Песня группы «Ханни» «Милитарист».

«Гэсэр», перевод С. Липкина.

Слова Л. Гумилёва.

Молитва «Отче наш» на французском языке.

Славься, Царица, Матерь милосердия, жизнь, отрада и надежда наша, славься (лат.) – григорианский распев, один из четырёх богородичных, так называемых финальных, антифонов.

О. Хайям. «Восточная мудрость».

Слова А. Шопенгауэра.

Надеюсь на свет после мрака (лат.) – из Библии.